Он живёт за печкой уже тысячу лет — и до сих пор ни один хозяин не видел его отчётливо.
Домовой в восточнославянской традиции занимает особое место среди духов низшей мифологии: не бог и не демон, а нечто среднее — хранитель очага, который может стать злейшим врагом семьи, если его обидеть. Исследователь Александр Афанасьев в «Поэтических воззрениях славян на природу» (1865–1869) назвал домового «переродившейся душой первопредка», вросшей в стены дома настолько, что отделить их уже невозможно. Впрочем, это лишь одна из теорий — и далеко не единственная.
Домового видели разным. В северных губерниях он представал маленьким косматым стариком с седой бородой, запутанной, как старая пряжа. В южных районах его описывали иначе — юрким тёмным силуэтом, который мелькал в углу глаза и тут же исчезал. Кое-где записывали, что домовой принимает облик хозяина дома, так что в сумерках домочадцы путали одного с другим — деталь, честно говоря, жутковатая.
Этнограф Дмитрий Зеленин в «Очерках русской мифологии» (1916) систематизировал десятки региональных описаний и пришёл к выводу, что домовой намеренно лишён устойчивого облика: он принимает ту форму, которую ожидает увидеть конкретный человек. Тело — мохнатое или голое, рост — с ладонь или в половину человеческого — всё это варьируется от деревни к деревне. Постоянными остаются лишь две детали: тёплые, почти горячие руки и холодный взгляд.
Какой может быть домовой по характеру — вопрос ещё более запутанный. Он не добр и не зол в абстрактном смысле. Он справедлив по особой, бытовой логике: убрал в доме — домовой доволен, запустил хозяйство — жди неприятностей. По ночам он расчёсывал гривы лошадей, которые ему нравились, и запутывал шерсть нелюбимым животным. Спящим людям мог навалиться на грудь («домовой давит»), и это считалось не злобой, а предупреждением.
Здесь начинается самое интересное. Три версии происхождения домового существовали параллельно и никогда не вытесняли друг друга полностью.
Первая — культ предков. Согласно ей, домовой есть дух первого хозяина, основавшего род и похороненного (в архаические времена) прямо под порогом или под печью. Владимир Пропп в «Исторических корнях волшебной сказки» (1946) указывал, что печь в русской избе — семантический двойник могилы: в ней рождаются и умирают, к ней несут умершего перед выносом, у неё же живёт домовой.
Вторая версия — строительная жертва. Записи XVIII–XIX веков фиксируют ритуал (исторически задокументированный): при закладке нового дома под первый венец клали кости петуха или кошки, а иногда — просто горсть земли с родного кладбища. Душа жертвы или перенесённого праха становилась стражем постройки.
Третья, поздняя версия уходит корнями в христианизацию Руси. Церковные тексты X–XII веков объявили домового «падшим ангелом», который не успел присоединиться ни к аду, ни к небесам и осел в человеческом жилище. Показательно, что именно в этот период появляется устойчивая пара: домовой живёт за печкой, а в красном углу висит икона. Два сакральных полюса одной избы, находящихся в постоянном негласном противостоянии.
Когда семья покидала дом, домового звали с собой — иначе он оставался сиротой и превращался в злобного духа, опасного для следующих жильцов. Обряд (зафиксированный этнографами во всех восточнославянских регионах) выглядел так: хозяйка открывала дверь печи, клала туда горбушку хлеба и произносила приглашение. Считалось, что домовой забирался в горшок с угольями, который несли в новый дом первым. Этот момент — пожалуй, лучший ключ к пониманию того, какой он есть, домовой: не самостоятельный дух, а продолжение семьи.
Восточнославянская низшая мифология устроена как матрёшка пространств. Каждое имеет своего духа-хозяина — и они не всегда ладят между собой.
Домовой властен внутри дома. За его порогом начинается территория дворового (или дворовика), отвечающего за скотный двор. Чуть дальше — огородник, ещё дальше — леший. Баня вынесена за периметр усадьбы не случайно: это пространство банника, существа принципиально враждебного. Мелетинский в «Мифологическом словаре» (1990) обратил внимание, что домовой в этой системе занимает центральное место именно потому, что изба — ось координат крестьянского мира.
Взаимодействие домового с другими духами фиксируется в быличках — жанре, который русский фольклор выработал специально для рассказов о «своём», пережитом сверхъестественном. В одной типичной быличке, записанной в Олонецкой губернии в 1880-х годах, домовой не пускает банника в дом, буквально перекрывая дверь. Логика прозрачна: банник несёт болезни, домовой — охранитель здоровья семьи.
Кстати, именно в быличках прослеживается ещё одна устойчивая черта: домовой всегда узнаёт о беде раньше людей. Он начинает выть за три дня до пожара, стучать перед смертью хозяина, выть в трубу накануне войны. Эта провидческая функция роднит его с семейным оракулом, а не просто с духом-уборщиком.
Охранитель домашнего пространства — одна из самых устойчивых фигур мировой мифологии. Параллели разбросаны по всем континентам, и каждая высвечивает что-то новое в самом домовом.
Ближе всего к нему по функции — Пенат (лат. Penates) Древнего Рима. Пенаты хранили запасы, стояли у очага, и их статуэтки носили с собой при переездах — почти тот же горшок с угольями. Разница существенная: пенаты были частью официальной государственной религии, тогда как домовой всегда оставался в тени, на периферии официального культа.
В германо-скандинавской традиции ему соответствует Томтэ (швед. tomte) — маленький хранитель фермы, который требует рождественской каши с маслом. Фольклорист Стит Томпсон в «Мотивном указателе фольклора» отмечал, что томтэ и домовой объединены одним ключевым мотивом: оба мстят за пренебрежение едой или угощением, и месть обоих несоразмерна обиде — разоряют скотину, путают нитки, насылают болезни.
Ближневосточный Карин арабской традиции — дух-двойник, живущий в доме рядом с хозяином от рождения до смерти. В отличие от домового, карин привязан к человеку, а не к зданию, что смещает акцент с пространства на родословную.
В китайской традиции Цзаован — Бог кухонного очага — сидит прямо над плитой на бумажном образе и раз в год докладывает Нефритовому императору о поведении семьи. Это бюрократизированная версия той же идеи: духовный надзиратель домашнего порядка. Впрочем, масштаб другой — Цзаован включён в официальную государственную религию, а домовой так и остался крестьянским, почти тайным.
Шотландский Браун (brownie) — мохнатый домашний дух, который работает по ночам, пока хозяева спят, и исчезает навсегда, если ему предложить одежду. Параллель с домовым почти буквальная: того тоже нельзя «задаривать» напрямую — подношения оставляли, не называя их подарками.
Самый богатый корпус записей о домовом — это труды Русского географического общества второй половины XIX века. Экспедиции 1850–1880-х годов собирали материал по всей стране, и картина оказалась пёстрой: домовой какой он есть в архангельских текстах — суровый, немногословный, способный убить нелюбимую лошадь — разительно отличается от воронежского, который шалит по-детски и любит кататься на кошках.
Лев Штернберг в начале XX века провёл параллель между домовым и тотемным предком: оба охраняют своих и отталкивают чужих, оба требуют ритуального кормления, оба существуют вне времени — в доме нет смены поколений домовых, один и тот же дух сопровождает семью через века.
После 1917 года официальная культура объявила домового суеверием. Но — и это, пожалуй, лучший показатель живучести образа — он никуда не делся. Городские легенды XX века перенесли его в коммунальные квартиры и хрущёвки. Домовой стал путаться в проводах, прятать ключи, тихо плакать в вентиляционных трубах. Менялось жильё, менялся и он — адаптировался, как настоящий дух места.
Параллели внутри самой восточнославянской традиции не менее интересны. В белорусской мифологии его аналог — Хатник, существо более пугливое и менее склонное к активным действиям. Украинский Хованець занимал пограничное положение между домовым и кикиморой — мог быть и добрым, и злобным без очевидной причины, что делало его непредсказуемым и по-своему опасным.
Кикимора — отдельная тема, связанная с домовым теснее, чем кажется. В ряде регионов кикиморой называли злобную жену домового, в других — его злобную ипостась, порождённую строительной жертвой, принесённой неправильно. Афанасьев считал, что пара «домовой — кикимора» воспроизводит архетип хозяйственного брака, проецируя обычный семейный уклад на мир духов.
Образ домового проник в современную массовую культуру по нескольким разным путям — и каждый оставил узнаваемый след.
Самый известный «родственник» домового в мировой литературе — Добби из цикла Джоан Роулинг о Гарри Поттере. Роулинг соединила мотив домового с образом британского брауни: домашний эльф живёт в семье, работает без жалования и освобождается, получив предмет одежды. Эта деталь — прямая калька фольклорного запрета «задаривать» духа.
В российском анимационном сериале «Лунтик» домовой-персонаж отсутствует, но сама логика «духа-помощника, живущего в доме» воспроизводится в нескольких эпизодах. Зато в полнометражном мультфильме «Иван Царевич и Серый Волк» студии «Мельница» домовой появляется как комедийный персонаж, лишённый большей части мифологической глубины — типичный приём осовременивания.
Российский сериал «Сладкая жизнь» (2014) использовал образ домового метафорически — как воплощение семейной памяти и того, что остаётся в стенах дома после исчезновения людей. Интерпретация психологическая, далёкая от фольклора, но по-своему точная.
В компьютерной игре «Pathfinder: Kingmaker» домовой включён как существо с механиками «бонуса к лагерю» — упрощение, которое тем не менее сохраняет ключевую функцию: домовой улучшает бытовое пространство тех, кому благоволит.
Японская анимация неожиданно тоже работала с похожими образами: «Мой сосед Тоторо» Хаяо Миядзаки (1988) создал Сусуватари — маленьких чёрных духов пыли, живущих в заброшенных домах. Это не прямая калька домового, но та же архетипическая идея: духи жилого пространства, которые уходят, когда дом снова становится живым.
Домовой — это, в конечном счёте, зеркало. Он отражает состояние дома и семьи, усиливает и то хорошее, и то плохое, что уже есть. Неудивительно, что этот образ не исчезает: пока существуют дома и люди, которые в них живут, будет существовать и вопрос о том, кто ещё там обитает — тихий, невидимый, с тёплыми руками.
