Она могла стоять у порога в образе прекрасной женщины — а через мгновение превращалась в существо с ослиным копытом и медной ногой, и всё, чего она хотела, — это высосать кровь из спящего мужчины. Эмпуса не просто пугала: она соблазняла, обманывала и убивала, причём делала это с издевательской грацией.
Греки были виртуозами ужаса, но эмпуса занимает среди их порождений особое место. Это не дракон и не циклоп — существо, которое нападает в открытую. Эмпуса действует иначе: она скользит по ночным дорогам, принимает облик красивой женщины, юной девушки или даже собаки, и лишь когда жертва уже беспомощна — во сне или в объятиях — показывает своё настоящее лицо.
Само слово «эмпуса» (ἔμπουσα) восходит к греческому корню, связанному с глаголом «вступать», «вторгаться» — буквально «та, что вламывается». Впрочем, этимология спорная: ряд исследователей, в частности Уолтер Буркерт в «Homo Necans» (1972), указывает, что имя могло быть связано с существительным «empous» — одноногое существо, что прямо отсылает к знаменитой медной ноге. Другая нога у эмпусы — ослиная. Эта деталь не случайна: осёл в греческой традиции ассоциировался с нечистыми силами, с Тифоном и демоническим началом вообще.
Первое развёрнутое упоминание эмпусы — комедия Аристофана «Лягушки» (405 год до н.э.), где она появляется в царстве мёртвых и пугает Диониса, принимая разные обличья. Аристофан играет с образом иронически: бог театра в панике, хор смеётся. Но за комическим слоем просвечивает подлинный народный страх — перед ночными дорогами, перед существами, которые рыскают на перекрёстках в час, когда солнце давно зашло.
Гекате принадлежат перекрёстки, ночь и всё, что обитает на границе миров. Эмпуса — одна из её свиты, наряду с ламиями и моримо. Псевдо-Аполлодор в «Мифологической библиотеке» (предположительно I–II века н.э.) описывает её именно в этом контексте: как демоническое существо, насылаемое Гекатой на путников.
Что отличает эмпусу от прочей нечисти в этой компании? Специализация. Ламия пожирает детей; стрига высасывает кровь без разбора. Эмпуса охотится иначе — через соблазн. Согласно Флавию Филострату, написавшему «Жизнь Аполлония Тианского» около 220 года н.э., именно эмпуса в образе богатой вдовы соблазнила молодого философа Менипа Ликийского. Аполлоний Тианский разоблачил её на пиру, назвав своими именами — и существо тут же исчезло вместе с роскошным домом, слугами и яствами. Вся картина счастливой жизни оказалась иллюзией, созданной демоном, который откармливал юношу, как скот перед убоем.
Эта история — один из самых разработанных нарративов об эмпусе в античной литературе, и она задаёт принципиальную черту образа: эмпуса не просто хищник, она архитектор обмана. Она строит целый мир вокруг жертвы — и рушит его в нужный момент.
Любопытно, что именно этот эпизод вдохновил Джона Китса на поэму «Ламия» (1820), хотя поэт заменил эмпусу ламией — персонажи в позднеантичной демонологии настолько тесно переплелись, что разграничить их порой затруднялись даже сами греки. Исследовательница Сара Ильс Джонстон в монографии «Неспокойные мёртвые» (1999) специально оговаривает, что эмпуса, ламия и мормо образуют функциональный кластер, где границы между существами намеренно размыты — они взаимозаменяемы как инструменты страха.
Как отогнать эмпусу? Греческие источники дают несколько ответов. Аристофан в тех же «Лягушках» намекает, что против неё действует брань — нужно осыпать демона площадными ругательствами, и она отступит. В народной традиции, зафиксированной позднеантичными авторами, эмпусу отпугивали светом факела и громким шумом. Перекрёстки — её владения, но именно там же совершались обрядовые трапезы в честь Гекаты (так называемые «гекатейские вечери»), которые служили и умилостивлением, и защитой. Это двойственность, характерная для всей хтонической религиозности греков: то, чему поклоняешься, и то, чего боишься, нередко одно и то же.
Медная нога и ослиное копыто — постоянные атрибуты, почти геральдические знаки. Но в остальном эмпуса текуча. Диодор Сицилийский упоминает, что она способна принять облик коровы, собаки или красавицы. Схолии к Аристофану добавляют ещё образы: старухи, огненного существа, пылающего призрака.
Вот сцена, которую легко представить по этим описаниям. Путник идёт ночной дорогой — в Аттике, скажем, между деревнями. Впереди на обочине сидит собака. Он делает шаг в сторону — и собака уже стоит. Ещё шаг — и перед ним женщина, которая смотрит с улыбкой. Он не успевает понять, что именно не так, но что-то не так: может, нога странно поставлена, может, в темноте блеснул металл. Кричать поздно.
Именно эта изменчивость делает эмпусу концептуально сложным образом. Она — не монстр с фиксированным телом, а принцип обмана, воплощённый в демоническую форму. Греческие авторы, кажется, понимали это интуитивно, поэтому так охотно играли с её обликами, не стремясь к единой «канонической» версии.
Существо, соблазняющее мужчин и питающееся их жизненной силой во сне — образ, который человечество изобретало снова и снова, на разных континентах и в разные эпохи. Это не заимствование и не случайность: это что-то, что говорит об универсальных тревогах.
Лилит из еврейской мистической традиции — ближайшая «коллега» эмпусы на Ближнем Востоке. В «Алфавите Бен-Сиры» (IX–XI века) Лилит описана как демоническая ночная гостья, похищающая жизненную силу у мужчин и убивающая новорождённых. Разница в акцентах: если эмпуса — прежде всего оборотень-соблазнительница, то Лилит несёт мощный мифологический нарратив о первой женщине, отказавшейся подчиняться. Впрочем, их функции — ночной ужас, эротическая угроза, вред детям — совпадают почти буквально.
В Южной Азии аналогичную роль играет якшини — категория духов в индуистской и буддийской традиции, среди которых есть прямые аналоги эмпусы: красивые женщины, заманивающие путников в лесах и пожирающие их. Описания в «Катхасаритсагаре» (XI век) поразительно перекликаются с греческими нарративами: соблазнение, иллюзорный дом, разоблачение.
Из Восточной Азии — цзянши, китайский упырь, и нуэ, японский оборотень-химера. Цзянши, впрочем, скорее труп-автомат, нежели соблазнитель, а потому параллель условная. Зато японская юки-онна — дух прекрасной снежной женщины, заманивающей путников в метель, — совпадает с эмпусой по базовому сценарию: красота как ловушка, а не просто страшная внешность.
В европейском фольклоре ближе всего стоят суккубы средневековой демонологии. Томас Аквинский в «Сумме теологии» (1265–1274) рассуждал о них как о реальных богословских проблемах. Суккуб — ночной демон в женском облике, вступающий в связь с мужчинами во сне, — фактически христианская переработка той же концепции, что воплощает эмпуса, с поправкой на новую систему координат: вместо Гекаты — дьявол, вместо перекрёстка — спальня.
Из славянского материала наиболее близка навь или мара — ночное существо, садящееся на спящего человека и лишающее его сил. «Мара душит» — выражение, зафиксированное в русских диалектах ещё в XIX веке Владимиром Далем, описывает ту же феноменологию, что и греческие рассказы об эмпусе. Аналог в германской традиции — альп или мар, давший имя английскому «nightmare» (кошмар, буквально «ночная кобыла»).
Китс, как уже упоминалось, переосмыслил историю из Филострата в «Ламии» (1820) — поэме, где демоническая женщина вызывает не только ужас, но и подлинную жалость. Это романтический поворот: чудовище страдает, жертва оказывается сложнее, чем кажется. Образ эмпусы здесь уже не народный страх, а повод для рефлексии о природе красоты и обмана.
В XX веке эмпуса появляется в сериале «Баффи — истребительница вампиров» (Buffy the Vampire Slayer, сезон 1, 1997): эпизод «Ведьма» обыгрывает тему демонического оборотня в среде старшеклассников. Впрочем, создатели сериала используют имя свободно, не особенно придерживаясь греческого канона.
Куда точнее с источниками работает сериал «Сверхъестественное» (Supernatural): эмпуса появляется в эпизоде «Плохое время дня» (сезон 4, 2008) именно как существо, принимающее облик женщины и питающееся жизненной силой мужчин во сне. Сценаристы явно читали Филострата — или хотя бы хорошую энциклопедию.
В видеоиграх эмпуса встречается в серии Castlevania, где она изображена как летающий демон-химера — облик, отдалённо напоминающий античные описания пылающего призрака. В игре Hades (Supergiant Games, 2020) Эмпуса — первый противник, с которым сталкивается игрок в царстве мёртвых, что точно соответствует её роли в «Лягушках» Аристофана: страж подземного мира, первое испытание.
В современной литературе эмпуса регулярно появляется в городском фэнтези: например, в цикле «Перси Джексон» Рика Риордана она выведена как демон, принимающий облик наставницы в школе. Риордан педантично сохраняет медную ногу и связь с Гекатой — нечастый случай популярной культуры, которая не ленится проверять первоисточники.
Эмпуса оказалась удивительно живучей — не потому, что она страшна внешне, а потому, что она страшна изнутри нашей психики. Страх перед соблазном, который оборачивается гибелью, страх перед ночью и дорогой, страх перед тем, что красота — это ловушка. Эти тревоги не устаревают.
