Она превратила двадцать два спутника Одиссея в свиней прежде, чем тот успел их хватиться — и это у Гомера описано почти буднично, как если бы речь шла об обычном гостеприимстве.
Цирцея занимает в греческой мифологии особое положение: не богиня Олимпа, не смертная волшебница из народных преданий, а нечто промежуточное — дочь Гелиоса и океаниды Персеиды, существо, вросшее в пространство между мирами. Её имя (Κίρκη по-гречески) этимологически связывают с «киркос» — ястребом, хищной птицей с острым взглядом. Пожалуй, это самый точный портрет из возможных.
Эя — так называется её остров в «Одиссее» Гомера (VIII–VII вв. до н.э.). Название переводится примерно как «земля воплей» или «земля рассвета», и оба варианта одинаково уместны. По одной традиции Эя располагалась где-то у восточного края ойкумены, по другой — в западном Тирренском море, близ италийских берегов. Античные географы III–II вв. до н.э. не раз спорили об её координатах; позднеантичные авторы помещали её в район мыса Монте-Чирчео, название которого сохранило отзвук имени Цирцеи до наших дней.
Сам Гомер описывает жилище Цирцеи скупо, но образно: каменный дом в густом лесу, у порога которого вместо сторожевых псов лежат прирученные волки и горные львы. Животные эти — бывшие люди. Они не рычат и не нападают; они ластятся, виляют хвостами, трутся о колени гостей. Страшнее обычных чудовищ.
Внешность Цирцеи Гомер рисует пленительной: «прекрасноволосая», облачённая в блистающие одежды, она сидит за ткацким станком и поёт. Пение разносится по лесу, и именно оно привлекает людей Одиссея. Ткацкий станок — не случайная деталь: у Гомера за ним сидят Елена, Пенелопа, нимфа Калипсо. Ткань как метафора судьбы, плетения чар — архетипический образ, который исследователь Карл Кереньи в своей работе «Боги греков» (1951) рассматривал как устойчивую связь между женской магией и работой с нитью в греческой культуре.
Её оружие — волшебное зелье, вмешанное в сыр и вино, и жезл. Прикосновение жезла превращает человека в зверя — свинью, льва, волка, — но разум при этом, судя по всему, сохраняется. Именно эта деталь делает превращение по-настоящему жутким.
Вопрос происхождения образа Цирцеи — один из самых живых в классической филологии. Гомеровский текст (VIII в. до н.э., если принять традиционную датировку) даёт её образ уже в полностью сложившемся виде: богатая биография, семья, мотивация — всё на месте. Откуда это взялось?
Часть исследователей, в том числе Вальтер Буркерт в «Греческой религии» (1977), указывала на ближневосточный пласт: в шумерских и аккадских текстах встречаются богини, обращающие людей в животных как наказание или как проявление власти над нижним миром. Инанна/Иштар карала своих возлюбленных — превращала в волков, кротов, птиц. Прямого заимствования доказать невозможно, но типологическое сходство очевидно.
Впрочем, существует и более локальная гипотеза. Мифолог Роберт Грейвс в «Мифах Древней Греции» (1955) настаивал на том, что Цирцея восходит к фигуре догреческой богини — владычицы зверей, «Потнии Терон», чья власть над дикой природой была абсолютной. Превращение людей в животных в этом контексте — не злодейство, а демонстрация космического порядка: богиня возвращает людей к их зверьей сущности.
Есть и третий слой. Сестра Цирцеи по некоторым версиям — Медея, тоже чародейка, тоже дочь Гелиоса. Обе владеют травами, обе живут на краю света, обе помогают героям — и обе в итоге оказываются отвергнутыми. Сходство не случайно: возможно, речь идёт об отголосках единого образа «опасной чужеземной волшебницы», который по-разному осел в разных мифологических традициях.
Десятая песнь «Одиссеи» — один из самых плотных эпизодов всей поэмы. Корабль Одиссея пристаёт к острову Эя. Разведка из двадцати двух человек под командованием Еврилоха идёт вглубь острова. Волки и львы встречают их у порога дома, Цирцея выходит с угощением, все пьют — и жезл уже опускается.
Еврилох, единственный, кто остался снаружи (подозревал? просто не вошёл?), возвращается к Одиссею с вестью. Здесь в действие вступает Гермес — бог, который в греческой традиции всегда появляется там, где смертному предстоит пройти через границу миров. Он даёт Одиссею растение «молю» с чёрным корнем и белым цветком, которое нейтрализует чары. Что это за растение — спорили с античности. Теофраст не опознал его ни в одном известном ему виде; современные ботаники периодически предлагают галантус снежный или другие луковичные с похожим профилем алкалоидов.
Дальше всё происходит стремительно. Цирцея угощает Одиссея, ударяет жезлом — ничего. Он обнажает меч. Она опускается на колени. И вместо продолжения схватки следует… переговоры, а затем союз. Год на острове Эя.
Этот эпизод читается по-разному в зависимости от эпохи. Античные риторы видели в нём урок самоконтроля: герой не поддался соблазну сразу. Средневековые моралисты — аллегорию плотского греха и его преодоления. Исследователь мифа Джозеф Кэмпбелл в «Тысячеликом герое» (1949) рассматривал Цирцею как «женщину-стражницу» на пути героя — фигуру, которая одновременно испытывает и помогает, если испытание пройдено.
Кстати, именно Цирцея после года совместной жизни даёт Одиссею подробные инструкции для спуска в Аид — и этим принципиально меняет свой статус в нарративе. Враг? Возлюбленная? Учительница?
Связь «Цирцея и Сцилла» в мифологическом тексте — одна из самых неочевидных. Цирцея предупреждает Одиссея о Сцилле и Харибде, буквально описывая чудовищ и рекомендуя тактику: держись ближе к Сцилле, потеряешь шестерых, зато не потеряешь корабль. Совет жестокий, но точный.
По более поздней традиции (её фиксирует Овидий в «Метаморфозах», I в. до н.э.) именно Цирцея превратила Сциллу в чудовище — из ревности к Главку, морскому богу, влюблённому в Сциллу. Отравила воду в бухте, где та купалась. Это делает предупреждение Одиссею о Сцилле двойственным: она предупреждает о результате собственного же деяния. Случайность? Раскаяние? У Овидия это не объяснено, что само по себе красноречиво.
Связка «Цирцея и Сцилла» важна для понимания мифологического образа Цирцеи в целом: она не просто злодейка и не просто помощница героя, она — активный участник той самой сети опасностей, сквозь которую Одиссей пробирается домой. Часть ловушек расставлена её руками, часть — разобрана с её помощью. Лабиринт и проводник в одном лице.
После «Одиссеи» образ Цирцеи не застыл. Он продолжал накапливать слои.
Аполлоний Родосский в «Аргонавтике» (III в. до н.э.) сводит Цирцею с Медеей — племянницей встречает тётку. Цирцея совершает над Медеей и Ясоном ритуал очищения за убийство Апсирта, но затем велит им уйти, не желая покрывать такой грех. Это Цирцея с моральным кодексом, пусть и своеобразным.
Вергилий в «Энеиде» (I в. до н.э.) вскользь упоминает остров Цирцеи — Эней проплывает мимо ночью, слыша рычание зверей. Рим, основанный Энеем, таким образом, буквально обогнул опасность, которую Одиссей брал напролом.
Овидий в «Метаморфозах» (8 г. н.э.) даёт Цирцее сразу несколько историй — и со Сциллой, и с Пиком (царём, которого она превратила в дятла за отвергнутую любовь), и с Главком. Это уже образ не просто «волшебницы из эпоса», а персонажа с личной историей обид и страстей.
Философ-неоплатоник Порфирий во II в. н.э. написал диалог «Брут, или О том, что бессловесные животные обладают разумом», где один из персонажей — Грилл, превращённый Цирцеей в свинью, — отказывается возвращаться в человеческий облик. Аргументирует блестяще: животные чище, проще, живут по природе. Это уже совсем другая Цирцея — зеркало, в котором отражается не сила зла, а слабость человека.
Образ Цирцеи — не изолированный феномен. Параллели есть почти в каждой мифологической традиции.
Медея (греческая традиция) — ближайший родственник, буквально: племянница по одной из версий генеалогии. Та же власть над травами, тот же характер — помощь герою ценой личной потери. Но если Цирцея в конечном счёте отпускает Одиссея без катастрофы, Медея идёт до конца — и до края.
Кирке-образные существа Ближнего Востока. Эрешкигаль, владычица мёртвых в шумерской мифологии, управляет пространством, куда герой спускается и откуда с трудом выбирается — тот же архетип «хозяйки иного мира», что и у Цирцеи. Лилит в еврейской мистической традиции (особенно в каббалистических текстах после X в.) — ночная фигура на границе человеческого и звериного, чья власть также связана с превращением и соблазном.
Баба-Яга в восточнославянском фольклоре, зафиксированная Александром Афанасьевым в «Народных русских сказках» (1855–1863), живёт на краю мира, в лесной избушке (аналог каменного дома в лесу), испытывает героев, угощает их — и либо помогает, либо уничтожает. Функциональное сходство с Цирцеей разительное; Владимир Пропп в «Морфологии сказки» (1928) рассматривал обоих персонажей как вариации «дарителя» в структуре волшебного нарратива.
Морриган в ирландской мифологии, кельтская богиня войны и судьбы, способная принимать облик вороны, ворона, коровы, — тоже фигура на пересечении человеческого и звериного. Она не превращает людей, но сама меняет облик так же свободно, как Цирцея меняет облик других.
Хули-цзин в китайской традиции — лисица-оборотень, чья магия завязана на соблазне и трансформации. Как и Цирцея, хули-цзин может быть губительной или благотворной в зависимости от намерений и от того, кто перед ней стоит.
Любопытно: почти во всех этих случаях фигура опасной волшебницы обитает на границе — географической, космологической, нравственной. Цирцея в этом ряду — один из самых ранних зафиксированных образцов.
Средневековье обращалось с Цирцеей прежде всего как с аллегорией. Данте в «Божественной комедии» (1308–1321) упоминает её в «Чистилище» как символ чувственного греха — «чаровница» в одном ряду с другими соблазнами плоти. Боккаччо в «О знаменитых женщинах» (1374) посвящает ей отдельную главу, трактуя историю превращений как урок о власти страстей над разумом.
Ренессанс переосмыслил образ в духе неоплатонизма. Картина Досси Досси «Цирцея» (около 1531) изображает её не как злодейку, а как задумчивую фигуру среди животных — почти пастушескую идиллию. Животные вокруг — не жертвы, а спутники.
В XIX веке Цирцея стала любимым персонажем прерафаэлитов. Уотерхаус написал три картины с ней («Цирцея предлагает чашу Одиссею», 1891; «Цирцея Инвидиоза», 1892; «Магия Цирцеи», 1911) — и каждый раз это разная женщина: торжествующая, мрачная, сосредоточенная.
Литература XX–XXI вв. открыла в образе Цирцеи совсем иные возможности. Роман Мадлин Миллер «Цирцея» (2018) — один из самых резонансных мифологических ретеллингов десятилетия — передаёт голос самой волшебнице, выстраивая её биографию от рождения до встречи с Одиссеем и после. Миллер радикально перефокусирует нарратив: Цирцея у неё не опасный персонаж второго плана, а субъект собственной истории, которую тысячу лет рассказывали чужими словами. Роман получил премию «Локус» в 2019 году и поставил вопрос об интерпретации античных мифов так остро, что это ощущалось в академических кругах.
В игровой культуре Цирцея появляется в серии игр Assassin's Creed (в частности, связанные с греческой мифологией уровни «Одиссеи», 2018), а также становится персонажем карточных и настольных игр по греческой мифологии. В аниме «Record of Ragnarok» (2021) она фигурирует эпизодически, но узнаваемо — с жезлом и свитой животных.
Имя «Цирцея» стало именем нарицательным. В русском, английском, французском языках «цирцея» — синоним опасно прекрасной женщины с тайными умыслами. Это редкая судьба для мифологического персонажа: прожить в языке отдельно от собственного мифа.
Образ Цирцеи — один из тех, что не стареют. Не потому что он «универсальный архетип» (это слишком легкий ответ), а потому что в нём намеренно оставлена пустота: мы так и не знаем, злодейка она или нет. Гомер не объяснял. Овидий добавил истории, но не объяснений. Миллер дала голос — и тоже не закрыла вопрос. Может быть, в этой неопределённости и есть её настоящая власть.
