Три раза в году римлянин просыпался в полночь, босиком шёл по дому, бросал за спину горсть чёрных бобов и девять раз произносил: «Этими бобами я выкупаю себя и своих близких» — и всё это ради того, чтобы призраки мёртвых убрались прочь. Лемуры не прощали невнимания.
В римской религиозной картине мира границы между живыми и мёртвыми были вполне конкретными и поддавались ритуальному управлению. Лемуры — это духи умерших, лишённые покоя: либо потому, что погибли преждевременно или насильственно, либо потому, что им не воздали должных погребальных почестей. Они слонялись по домам собственных бывших семей, пугали домочадцев, насылали болезни и дурные сны. Не злые демоны в абстрактном смысле — скорее обиженные и опасные родственники, которых нужно умиротворить или выдворить.
Впрочем, разобраться в точной природе лемуров непросто даже по античным источникам. Овидий в «Фастах» (написанных около 8 года н.э.) прямо признаётся, что происхождение самого слова туманно, и предлагает сразу несколько версий — что само по себе редкость для поэта, обычно предпочитавшего уверенные этиологические мифы.
Описаний внешности лемуров античные авторы оставили немного, и это красноречиво само по себе. Лемуры — не оборотни с когтями, не чудовища с мифологической биографией. Это тени, присутствие. Скрип половицы ночью. Ощущение, что в комнате кто-то есть.
Тем не менее в отдельных текстах проступают детали. Они бесплотны, но способны воздействовать на материальный мир — насылать болезни, смерть скота, неурожай. Апулей во «Флоридах» (II век н.э.) разграничивает понятия с дотошностью, достойной философа: благожелательные духи предков — это лары, а беспокойные и потенциально злобные — именно лемуры. У Апулея это разграничение встроено в более широкую демонологическую систему, где посмертная судьба духа определяется тем, насколько праведно прожита жизнь.
Опаснее всего лемуры были для детей и рожениц. Плиний Старший в «Естественной истории» упоминает страхи, связанные с духами, что бродят по ночным домам, — страхи, которые римляне не считали суеверием, а воспринимали как вполне реальный медицинский риск. Ребёнок, которого навестил лемур, мог зачахнуть без всякой видимой причины.
Главный контекст, в котором лемуры появляются в источниках, — это праздник лемурий, lemuria. Он отмечался 9, 11 и 13 мая, и в эти дни храмы в Риме закрывались: открытые двери священных мест в период разгула духов считались недопустимыми.
Ритуал, описанный Овидием в пятой книге «Фастов», разворачивается ночью. Глава дома вставал в полночь, омывал руки, брал чёрные бобы и шёл по дому, не оглядываясь — оглянуться значило встретить взгляд духа. Бобы бросались через плечо с формулой: «Его maiorum, his redimo meque meosque fabis» («Этими бобами я выкупаю себя и моих»). Затем девять раз повторялось заклинание, хозяин ударял в медный таз, просил духов уйти и только тогда мог обернуться.
Почему бобы? Древние сами спорили. Одна версия — бобы содержали в себе частицы душ умерших. Пифагорейцы запрещали их есть именно по этой причине (кстати, Овидий упоминает эту связь без особого удивления, как общеизвестный факт). Другая версия — тёмный цвет и форма боба символизировали преисподнюю. Медный таз создавал шум, который, по поверью, отпугивал нечистых духов, — принцип, работающий в самых разных культурах независимо друг от друга.
Исследовательница Мэри Бирд в работе о римской религии («Religions of Rome», 1998, совместно с Джоном Нортом и Саймоном Прайсом) подчёркивает: лемурии — не праздник скорби и не поминальный ритуал в современном смысле. Это именно апотропеическая практика, то есть обряд отвращения, выдворения. Лемуров не чтили — их прогоняли.
Вопрос о происхождении слова «лемур» занимал ещё античных авторов — и до сих пор не закрыт окончательно.
Овидий предлагает трогательную этимологию: слово происходит от имени Рема, убитого Ромулом брата-основателя Рима. По этой легенде, первый лемур — сам Рем, чья тень являлась после смерти и пугала живых. Лемуры — это «remures», духи, подобные Рему. Красивая история. Большинство современных лингвистов, впрочем, считают её народной этимологией — то есть поэтическим объяснением задним числом, а не историческим фактом.
Более строгая лингвистическая версия возводит слово к индоевропейскому корню, связанному с понятием смерти или ночи, родственному латинскому «lembus» (лодка) и, возможно, греческому «λαμία» (чудовище, пожирающее детей). Однако и эта реконструкция остаётся дискуссионной.
Филолог Георг Виссова в классическом труде «Religion und Kultus der Römer» (1912) настаивал на том, что лемуры изначально были нейтральным понятием для духов мёртвых вообще, и лишь со временем приобрели устойчивую коннотацию тревожного, злобного присутствия. Разграничение на «добрых» ларов и «злых» лемуров — по Виссове, более поздняя систематизация, наложенная на более архаичный, менее упорядоченный пласт верований.
Чтобы понять лемуров, нужно видеть их на фоне всей римской карты посмертного существования — а она была неожиданно сложной.
«Манес» (manes) — общее название духов умерших, буквально «добрые», что само по себе звучит как эвфемизм, призванный задобрить их. Именно манесам посвящались надгробные надписи «Dis Manibus». Из этой общей массы выделялись лары — духи-хранители рода и дома, которым строили домашние алтари и подносили дары. Лары заботились о семье. Лемуры — разрушали.
Были ещё «ларвы» (larvae) — термин, который иногда используется как синоним лемуров, а иногда как обозначение более агрессивной их разновидности. Апулей разграничивает: лемур, чья посмертная судьба определится позднее, — ещё не ларва; ларва — это лемур, окончательно ставший злобным духом. Эта таксономия, честно говоря, у разных авторов выглядит по-разному, и пытаться выстроить из неё жёсткую систему — значит навязывать римскому религиозному мышлению последовательность, которой в нём никогда не было.
Принципиально важна идея незавершённости. Лемур — это тот, кто не перешёл туда, куда должен был перейти. Причины могли быть разными: гибель в море без погребения, смерть в детстве, убийство без отмщения. Именно поэтому ритуальные почести имели такое значение — они помогали переходу состояться.
Идея беспокойного духа, застрявшего между мирами из-за неправильной смерти или непогребённого тела, — одна из самых распространённых в мировой мифологии. Параллели выстраиваются сами собой.
Греческая традиция знает «аорой» — духов тех, кто умер «не вовремя»: детей, молодых людей, погибших до срока. Аора близка к лемуру по механике: незавершённость жизни порождает незавершённость смерти. Эта связь прослеживается у исследователя Фрица Граффа, анализировавшего греко-римские магические практики.
В славянской мифологии схожую нишу занимают навии (навьи) — духи тех, кто погиб насильственно или без погребения. Как и лемуры, навии опасны для детей, склонны к ночным появлениям и требуют особых обрядов. Афанасьев в «Поэтических воззрениях славян на природу» (1865–1869) фиксирует целый пласт поминальных практик, призванных усмирить именно таких «нечистых» покойников.
Японский фольклор предлагает аналог в лице «гаки» (голодных духов) и «юрэй» — призраков с незавершёнными делами, привязанных к месту гибели. Юрэй, как и лемур, остаётся в мире живых против воли: что-то удерживает его здесь. Разница в том, что японская традиция разработала это существо значительно подробнее в визуальном и нарративном отношении.
Ближневосточный аналог — месопотамский «экимму»: дух умершего, не получившего надлежащего погребения, блуждающий и причиняющий вред живым. В «Эпосе о Гильгамеше» есть пронзительный эпизод, где Энкиду описывает подземный мир, — и там, в числе несчастных, те, чьи тела остались без погребения. Они скитаются, и никто не кормит их жертвенной едой.
Кельтская традиция знает понятие «неупокоенного», хотя его формы существенно отличаются. Ирландский «тайш» — привидение, обычно предвещающее смерть, — ближе к предзнаменованию, чем к мстительному духу. Впрочем, само явление призрака как сигнала незавершённости роднит эти традиции.
Самое неожиданное наследие римских лемуров — таксономическое. В 1758 году Карл Линней назвал группу приматов лемурами (Lemur) именно за их ночной образ жизни, огромные светящиеся глаза и тихое, призрачное движение в темноте. «Они похожи на духов», — примерно так объяснял натуралист своё решение. Малагасийские лемуры, таким образом, носят имя римских призраков — и этот факт сложно воспринять без усмешки.
В художественной литературе лемуры появляются реже, чем заслуживают. Сам Овидий — главный источник — одновременно является и первым их литературным обработчиком. В «Фастах» он создаёт атмосферу ночного ритуала, которая звучит скорее как поэтическая сцена, чем как религиозный трактат: босые ноги на холодном полу, стук бронзы, тишина после девятого заклинания.
В игровой индустрии римские духи мёртвых — частые гости. В серии «Total War: Rome» лемуры как отдельная механика не выделены, однако культурный пласт римских загробных верований присутствует в атмосфере игры. Гораздо более явно лемуры и схожие с ними существа — неупокоенные тени, духи-мстители — появляются в «Hades» (Supergiant Games, 2020): там весь загробный мир Аида организован вокруг вопроса о том, что удерживает мёртвых от окончательного перехода.
В кино и сериалах образ беспокойного духа, восходящий к античным лемурам, присутствует в «Ночном музее» (2006) через комическое переосмысление ожившей древности, а в сериале «Рим» (HBO, 2005–2007) атмосфера религиозной тревоги, в том числе связанной с духами умерших, передана с документальной точностью.
В академическом пространстве интерес к лемурам как к ключу к пониманию римской погребальной религии устойчиво растёт. Помните, кстати, апулеевское разграничение ларов и лемуров? Именно оно стало отправной точкой для целой серии работ по демонологии поздней античности — в частности, у Дэвида Оги, исследовавшего демонический дискурс в «Метаморфозах» Апулея.
Лемуры остались в языке, в науке, в ночных страхах, которые человечество не умеет до конца объяснить. Рим придумал для этих страхов имя, ритуал и календарь — и в этом, пожалуй, состоит главное достижение римской религиозной мысли: не избавиться от тёмного, а договориться с ним, выдворить его в положенный срок и жить дальше.
