Менады — спутницы Диониса, охваченные священным безумием, способные разрывать быков голыми руками. Их культ ставил под сомнение саму основу греческого порядка — и этот вопрос не устарел до сих пор.
Они убивали быков. Не оружием — руками. Разрывали тела на части в состоянии экстаза, который греки называли энтузиасмосом — буквально «нахождением внутри бога». Менады — это не просто спутницы Диониса. Это живое воплощение того, что происходит, когда цивилизованный человек перестаёт притворяться, что он полностью цивилизован.
Само имя «менада» восходит к греческому μαινάς — «безумствующая», «охваченная манией». В латинской традиции их чаще называли вакханками — по другому имени Диониса, Вакху. Впрочем, оба названия описывают одно и то же состояние: женщину, вышедшую за пределы себя. За пределы дома, роли, имени. За пределы тела — в некотором смысле.
Первый полноценный литературный портрет менад нарисовал Еврипид в трагедии «Вакханки» (407–406 годы до н.э., поставлена посмертно). Там хор менад описывает собственное состояние с пугающей точностью: они бегут по горам, они кормят грудью волчат, они несут тирсы — жезлы из тростника, увитые плющом и увенчанные сосновой шишкой. Сам Еврипид, судя по всему, не знал, чего больше хотел: осудить это безумие или понять его изнутри. Трагедия не даёт однозначного ответа, и именно поэтому она пережила две с половиной тысячи лет.
Менады в «Вакханках» — не сумасшедшие в клиническом смысле. Их состояние послано богом, а значит, сопротивляться ему смертельно опасно. Пентей, царь Фив, пытается остановить культ Диониса и запретить женщинам города участвовать в вакхических обрядах. Его собственная мать Агава, ставшая менадой, разрывает его на части — принимая за льва. Это не метафора. Еврипид описывает это буквально.
Культ Диониса — один из наиболее архаических в греческой религии, и менады возникают вместе с ним. В «Илиаде» Гомера (VIII–VII века до н.э.) уже есть упоминание о Ликурге, который преследовал кормилиц Диониса — предшественниц менад, — и был за это наказан слепотой. Пинкляевая отсылка, но она свидетельствует: образ женщин, преследующих или сопровождающих бога вина и экстаза, существовал задолго до классической эпохи.
Происхождение менад в мифологии двойственное. С одной стороны — это смертные женщины, охваченные божественным безумием. Дионис посылает манию на женщин городов, которые отвергают его культ: фиванские женщины у Еврипида, аргосские женщины в версии Акусилая (VI–V века до н.э.), дочери Миния в версии, изложенной Плутархом в «Греческих вопросах». С другой стороны — существуют нимфы-менады, изначальные спутницы бога, которых Гесиод в «Теогонии» связывает с дриадами и наядами, сопровождавшими Диониса от рождения.
Наиболее известные именные менады — это Агава, Ино, Автоноя (три дочери Кадма в «Вакханках»), а также Эриота, Брисо, Налаида — упоминаемые в позднеантичных источниках. Историк и мифограф Диодор Сицилийский (I век до н.э.) в «Исторической библиотеке» разграничивает «первых менад», сопровождавших Диониса в его странствиях по Азии, и позднейших подражательниц в Греции.
Что именно делали менады на горах Киферона или Парнаса? Источники расходятся в деталях, но основной контур ясен. Ночью, при факелах, женщины поднимались на горы — тиасос, процессия, двигалась быстро и шумно под звуки тимпана (ударный инструмент, схожий с бубном) и авлоса (двойная флейта). Они танцевали до изнеможения. Они пили вино — но не только. Еврипид и Страбон («География», книга X) описывают состояние, которое явно выходило за рамки алкогольного опьянения: возможно, в обрядовый напиток добавляли мёд определённых растений.
Кульминацией служил спарагмос — разрывание живого животного на части — и омофагия — поедание сырого мяса. Это не домысел: Страбон описывает омофагические практики как реальные обрядовые действия, исследователь античной религии Вальтер Буркерт в «Homo Necans» (1972) посвящает им целый раздел, рассматривая спарагмос как инверсию нормального жертвоприношения. В обычном греческом ритуале животное убивают, готовят, делят. Здесь — рвут сырым. Это нарушение порядка, закреплённое самим богом.
Кстати, тирс — главный атрибут менад — не так безобиден, как выглядит. Тростниковый жезл с шишкой на конце мог скрывать железный наконечник. По крайней мере, так указывает схолиаст к Еврипиду, и именно так объясняют загадочную строку из «Вакханок»: «Тирс страшнее копья».
Менады — это инверсия. Греческая женщина классической эпохи: дом, ткацкий станок, полная зависимость от мужчины. Менада — горы, ночь, разрывание животных, независимость от любых мужских установлений. Историк религии Россаэнн Хэгг и классицист Ева Стеле в своих исследованиях подчёркивают: вакхические обряды предоставляли женщинам единственное ритуально легитимное пространство, где они могли выйти за пределы отведённой роли.
Впрочем, это не означало полной свободы. Менады не действовали поодиночке — они двигались тиасосом, группой, подчинённой ритму обряда. Один вид безумия сменялся другим: бытовое подчинение уступало место коллективному ритуальному экстазу. Вопрос о том, была ли это «настоящая» свобода или её контролируемый суррогат, остаётся открытым. Мирча Элиаде в «Истории религиозных верований и идей» (1976) рассматривал менадизм как пример шаманистической по структуре практики, где изменённое состояние сознания служит инструментом встречи с сакральным.
Что касается реальных обрядов — они существовали точно. Надпись из Милета (276 год до н.э.) упоминает организованный тиасос менад, которые раз в два года отправлялись на горы. В Дельфах женщины-тиадки (так их называли там) справляли обряды на Парнасе зимой, когда Аполлон отсутствовал, а Дионис «воцарялся» в святилище.
На краснофигурных вазах V века до н.э. менады появляются сотнями. Живописец Клеофрад (активен около 500–470 годов до н.э.) создал один из самых мощных образов — менаду с тирсом на псиктере, где её поза и разметавшиеся волосы передают движение на грани транса. Скопас (IV век до н.э.) создал мраморную менаду, от которой сохранился лишь фрагмент, но даже он — поворот головы, откинутой назад, — передаёт то самое состояние, что Еврипид описывал словами.
Иконография менад устойчива: распущенные волосы (невиданная распущенность для приличной женщины), звериные шкуры небриды — оленьи или пантеровые, — тирс, тимпан. Иногда — змеи в руках или обвивающие шею. Иногда — животное, которое они несут или разрывают.
Идея ритуального женского экстаза, разрыва с повседневным порядком через обряд — не греческая монополия.
Бакши / баксы — в тюркской шаманской традиции Средней Азии существовали ритуальные практики, где исполнительницы входили в транс под музыку и воспринимались как охваченные духом. Параллель с менадским тиасосом здесь — структурная, а не историческая.
Маэнады ацтекского пантеона — нет прямого аналога, однако жрицы Тласольтеотль, богини плодородия и очищения у ацтеков, также выполняли ночные обряды, связанные с телесным выходом за пределы нормы.
Корибанты и куреты — в греческой же традиции существовали мужские аналоги: жрецы Кибелы и Реи, совершавшие экстатические ритуалы с криком и оружием. Страбон прямо сравнивает их с менадами, хотя и разграничивает культы.
Майнады в индуистской традиции — термин не используется, но шактистские практики, связанные с богиней Кали, включают ритуальное безумие, кровь и выход за пределы «чистого» поведения. Кали, как и Дионис, — бог разрушения и освобождения одновременно. Исследователь индуизма Дэвид Кинсли в «The Sword and the Flute» (1975) проводит эту параллель, не упрощая её до тождества.
Мэнады в египетской традиции — жрицы Хатхор, богини любви и опьянения, в период праздника «Пьянства» (связанного с мифом о Сехмет) совершали ритуальное употребление вина и пива. Геродот в «Истории» (около 440 года до н.э.) описывал египетские обряды, схожие с дионисийскими, и прямо удивлялся сходству.
В эпоху эллинизма культ Диониса распространился по всему Средиземноморью. В 186 году до н.э. римский сенат издал «Senatus consultum de Bacchanalibus» — официальный декрет о запрете вакхических собраний на территории Италии. Поводом послужили сообщения о ночных оргиях, убийствах и тайных заговорах. Декрет сохранился в подлиннике и является одним из наиболее ранних примеров государственного религиозного запрета в Риме. Тит Ливий в «Истории от основания города» (книга XXXIX) описывает скандал с явной морализаторской интонацией — но сам факт паники показателен: менады (пусть уже под латинским именем вакханок) были восприняты как угроза общественному порядку.
В 1812 году Иоганн Якоб Бахофен, впоследствии написавший «Материнское право» (1861), ещё не сформулировал свою теорию — но именно тогда начиналась та интеллектуальная волна, которая в XIX веке обратилась к менадам как к свидетельству доисторической женской религии. Бахофен видел в вакхических культах следы матриархального уклада, предшествовавшего патриархальной Греции. Фридрих Ницше в «Рождении трагедии» (1872) переосмыслил дионисийское начало как неустранимый противовес аполлоническому порядку — и менады стали символом того разрушительного витального импульса, без которого культура превращается в мёртвую схему.
Образ менады в современной культуре — это почти всегда разговор о женском гневе, о телесности, о праве выйти за отведённые рамки.
В сериале «Настоящая кровь» (HBO, 2008–2014) персонаж Мэри-Энн Форрестер — буквально менада: она вызывает в людях экстаз, подчиняет их воле Диониса и организует коллективные ритуалы. Авторы сериала работают с мифологическим источником вполне осознанно.
Роман «Цирцея» Мадлен Миллер (2018) не посвящён менадам напрямую, однако подробно воссоздаёт атмосферу дионисийского культа и показывает, как женская магия в греческом мире воспринималась как угроза.
В игре «Hades» (Supergiant Games, 2020) Дионис появляется как полноправный олимпиец, а его способности строятся на механике яда и безумия — прямая отсылка к менадской мании.
Балет «Вакханки» Эгона Велеша (1931, либретто по Еврипиду) и поставленный позже «Дионис» Татьяны Гзовской работали с телесным языком менадского экстаза как с хореографической задачей: как передать движением состояние за пределом контроля?
Наконец, поэтический сборник «Менада» Анны Карсон (в эссе «Стекло, ирония и Бог», 1995) использует образ менады как оптику для разговора о женском голосе в поэзии — голосе, который всегда рисковал быть объявленным «безумным».
Менады уцелели. Не как исторический курьёз и не как предмет академического изучения — хотя и как это тоже. Они уцелели потому, что вопрос, который они задают, никуда не делся: что происходит, когда порядок требует отказа от слишком большой части себя? Это неудобный вопрос. Еврипид так и не ответил на него. Мы — тоже.