Они скакали над полем брани ещё до того, как мечи встретились, — и уже знали, кто из воинов не поднимется с земли.
Валькирии в скандинавской мифологии — одни из самых узнаваемых фигур северного пантеона, однако за образом прекрасной девы с копьём скрывается нечто куда более тёмное: в самых ранних источниках они не сопровождают героев в Вальхаллу, а буквально пожирают трупы на поле боя. Это не романтическое преувеличение — именно такими их описывает «Песнь о битве при Хафрсфьорде» IX века. Путь от демонических ткачих судьбы до благородных дев-воительниц занял несколько столетий и отражает глубокую трансформацию скандинавского мировоззрения.
Впрочем, давайте разберёмся по порядку.
Ни один скальд не мог договориться с другим о том, как именно выглядят валькирии.
В «Старшей Эдде» — сборнике поэтических текстов, записанных около 1270 года со значительно более ранних устных традиций, — они предстают в кольчугах, со сверкающими щитами и копьями. Снорри Стурлусон в «Младшей Эдде» (около 1220 года) добавляет деталь: их лошади, скача по небу, роняют росу и иней, отчего на земле вырастают урожаи. Кормящие начала — у существ, чьё прямое назначение связано со смертью.
Имена говорят больше любого описания. Гёндуль («жезл-волшебница»), Скёгуль («потрясающая копьём»), Хильд («битва»), Гунн («война»), Рандгрид («разрушительница щитов») — каждое имя это функция, приговор, роль в предстоящем побоище. Снорри перечисляет тринадцать валькирий, хотя в разных текстах их состав варьируется: Эдды не были справочниками с жёсткой системой, а живым поэтическим преданием.
Самое тёмное изображение — в «Речах Дарратура» (Darraðarljóð), входящих в «Сагу о Ньяле» (записана около 1280 года). Там валькирии ткут на станке из кишок, черепов и мечей, выбирая судьбы павших при битве при Клонтарфе (1014 год). Ткань судьбы, нити которой — человеческие внутренности: этот образ не из романтического средневековья, он уходит корнями в гораздо более архаичный пласт.
Само слово valkyrja в древнескандинавском означает «выбирающая павших» (valr — убитые на поле боя, kjósa — выбирать). Этот выбор — не милосердие. Это распределение: одним Вальхалла и пир у Одина, другим — Хель, безрадостный мир мёртвых.
Исследователь германской мифологии Хильда Эллис Дэвидсон в своей работе «Боги и мифы северной Европы» (1964) прослеживает происхождение валькирий сразу из нескольких источников. Во-первых, это фигуры-«дисы» — духи-покровительницы рода, иногда грозные, иногда защищающие. Во-вторых, норны — три пряхи судьбы, Урд, Верданди и Скульд, — в чьих действиях просматривается та же логика неотвратимого определения. В-третьих, археологические данные: на рунических камнях Готланда (VI–IX века) часто изображена фигура женщины, протягивающей рог воину на коне — приветственный жест, который исследователи связывают именно с валькириями.
Германский параллельный образ — идизи (Idisi) из первого Мерзебургского заклинания, записанного около X века. Там девы сидят на поле боя и... разрывают путы на воинах. Освобождают, а не приковывают. Это тот же архетип в зеркальном отражении.
Кстати, связь валькирий с Одином принципиальна: они его инструмент в формировании небесного войска — эйнхериев, которые сразятся на стороне богов в Рагнарёк. Каждая битва на земле, с этой точки зрения, — не более чем рекрутинг для финальной войны мироздания.
Самая известная валькирия — Брюнхильд.
В «Речах Сигрдривы» из «Старшей Эдды» она спит в огненном кольце, заколдованная Одином за неповиновение: она выбрала не того победителя в битве. Один не прощает своеволия. Пробудит её герой Сигурд — и здесь начинается один из самых трагических любовных сюжетов германо-скандинавской традиции. Брюнхильд в «Саге о Вёльсунгах» (XIII век) — уже почти человек, почти смертная женщина с памятью о крыльях.
Другая — Сигрун из «Речей Хельги, убийцы Хундинга». Она спасает своего возлюбленного Хельги перед битвой, буквально закрывая его корабль от шторма. Когда Хельги погибает, Сигрун встречает его дух в кургане — их ночь вместе описана с такой физической конкретностью, что скандинависты до сих пор спорят, что именно имел в виду безымянный скальд.
Вот она, живая специфика мифа о валькириях: они могут влюбляться. Могут ослушаться Одина. Могут стать смертными. Эта уязвимость — не слабость образа, а его сердцевина.
Если смотреть шире — кто такие валькирии в ряду мировых мифологических параллелей?
Иранские фраваши — духи-хранители праведных воинов в зороастрийской традиции — тоже парят над полем боя, но охраняют, не выбирают. Направление обратное.
Греческие керы (Κῆρες) — демонические духи смерти, дочери Никты, — описаны Гесиодом как чёрные крылатые существа, пьющие кровь павших. Это прямейшая параллель с архаическим образом валькирий из «Песни о битве»: жажда, кровь, поле боя. Но керы не выбирают — они просто поглощают.
Индийские апсары — небесные девы, встречающие погибших героев в небесных мирах, — воплощают награду, а не отбор. В «Махабхарате» они танцуют для воинов в раю Индры почти с той же функцией, что валькирии в Вальхалле: утешение и пир для достойного павшего.
Ирландские морриганы — Морриган, Бадб, Маха — сложнее всего. Богиня-ворона Морриган в «Похищении быка из Куальнге» буквально ходит по полю боя, меняет облик, предрекает гибель героям. Она не служит богам — она сама принимает решения. Пожалуй, это ближайшая родственница ранних, архаических валькирий.
Славянские вилы из южнославянского фольклора — крылатые девы, связанные с погодой, водой и судьбой воинов, — иногда упоминаются в сербских эпических песнях как существа, определяющие исход сражений. Народный эпос о Марко Кралевиче описывает вилу как его побратима и советчика в бою: дальняя, но узнаваемая тень той же идеи.
Средневековые скальды сделали валькирий постоянным элементом «кеннингов» — поэтических перифраз. «Валькирия мечей» означало просто «битву». «Валькирия пива» — женщину, подающую мёд. Это переосмысление интересно: образ растворился в поэтическом языке настолько, что стал метафорой.
В XVIII–XIX веках романтизм заново открыл скандинавскую мифологию — и немедленно идеализировал валькирий. Йохан Готфрид Гердер в «Голосах народов в песнях» (1778–1779) описывает их в восторженных тонах. Ричард Вагнер в опере «Валькирия» (1870, часть цикла «Кольцо нибелунга») окончательно закрепил образ: Брюнхильда на крылатом коне, «Полёт валькирий» — восемь минут музыки, переопределивших всю последующую рецепцию образа. Именно Вагнер, кстати, ввёл рогатые шлемы, которых в реальной скандинавской воинской культуре не существовало вовсе.
Путь валькирий в современной культуре — это история постоянного переизобретения.
В кинематографе самый известный случай — «Апокалипсис сегодня» Фрэнсиса Форда Копполы (1979), где «Полёт валькирий» Вагнера звучит во время атаки американских вертолётов: парадоксальное использование образа для показа механизированного насилия. В супергеройском жанре персонаж Валькирия в фильме Marvel «Тор: Рагнарёк» (2017) сыгран Тессой Томпсон — создатели намеренно сохранили трагическое измерение: её отряд валькирий уничтожен Хелой, и сама героиня несёт вину выжившей. Это неожиданно близко к исходному мифологическому мотиву: валькирия, потерявшая связь с Одином.
В литературе Нил Гейман в романе «Американские боги» (2001) выстраивает целую систему, в которой скандинавские существа существуют в современной Америке, — валькирии упоминаются как забытые служительницы ослабевшего Одина. В «Скандинавских богах» (2017) того же автора их роль расписана подробнее: Гейман намеренно возвращает им архаичную двойственность. Нортроп Фрай в «Анатомии критики» (1957) использует образ валькирии как пример мифологического архетипа воина-женщины, связанного с циклом смерти и воскресения.
В видеоиграх серия God of War (2018, 2022) предлагает, пожалуй, наиболее мифологически насыщенную трактовку: валькирии там — не просто противники, а трагические фигуры, ставшие монстрами из-за предательства Одина. Каждая из девяти валькирий несёт индивидуальный характер и историю, что редкость для медиума. В серии игр Valkyrie Profile (1999–2006) японская студия tri-Ace переосмыслила образ через призму японской RPG-эстетики: валькирия Леннет собирает души героев — прямое воспроизведение исходной функции, но в anime-обёртке.
В музыке за пределами Вагнера — норвежская блэк-метал-группа Enslaved на протяжении всей дискографии, начиная с альбома «Vikingligr Veldi» (1994), работает с образами валькирий как носительниц судьбы и войны, избегая романтизации.
Вернёмся к детали, с которой всё началось: в самых ранних текстах валькирии пьют кровь павших.
Почему этот образ так последовательно вытеснялся более мягким? Исследователь мифологии Мария Клоттс в статье «Трансформация валькирий в скандинавских текстах» (2009) связывает это с христианизацией Скандинавии в X–XI веках: образ «дев смерти» требовал адаптации, и переход от демонической фигуры к почти ангельской — прямое следствие новой религиозной оптики. Снорри Стурлусон, записывавший мифы уже как христианин, неизбежно сглаживал самые жёсткие углы.
Но образ выжил именно потому, что в нём заложена фундаментальная идея: смерть на войне не случайна. Она выбрана. Кем-то, кто видит больше воина. Это даёт смерти смысл — и именно эта функция, а не крылья и копьё, делает валькирию универсальным образом, перешагивающим через культуры и эпохи.
Валькирии в скандинавской мифологии — это не просто красивый образ. Это попытка человека придать хаосу битвы космический порядок.
