Японцы придумали слово «ёкай» для существ, которые отказываются быть просто опасными или просто добрыми — они ускользают от любой однозначности, как тень, которую не поймаешь. Старый зонт обретает ногу и начинает скакать по улицам. Женщина без лица поворачивается к тебе на пустой дороге. Кот накапливает достаточно лет, чтобы вырасти второй хвост и начать думать совсем не так, как коты думают. Всё это — ёкай. Категория настолько широкая, что отечественный исследователь японской культуры Михаил Ермаков называл её «универсальным контейнером японской иррациональности» — и это, пожалуй, самое точное определение из возможных.
Слово записывается иероглифами 妖怪 — «странный» и «загадочный» — и впервые появляется в японских текстах эпохи Хэйан (794–1185). Но систематизацией занялись позже. Монах и художник Торияма Сэкиэн в серии гравюр «Гazu Hyakki Yakō» (дословно — «Ночной парад ста демонов», 1776) впервые собрал ёкай в единый каталог: сто тварей, каждая с именем, обликом и коротким пояснением. Это был первый «полевой определитель» потустороннего.
Важно понять, чем ёкай отличается от двух соседних понятий — они (демоны-великаны) и юрэй (призраки умерших). Юрэй привязан к конкретному человеку и конкретной обиде; они — воплощённое зло с рогами и дубиной. Ёкай же — третье, промежуточное. Он может быть опасен, а может просто жить рядом, хулиганить и уходить. Исследователь Михаил Беляков в работах по японскому фольклору подчёркивает: ёкай существует в пространстве между порядком и хаосом, и именно эта «серая зона» делает его культурно неисчерпаемым.
Корни уходят в синтоистское представление о ками — духах, населяющих всё сущее: камни, водопады, старые деревья, перекрёстки дорог. Когда ками забытый, обиженный или просто слишком долго существующий, он меняется. Превращается в нечто тревожное. Буддизм, пришедший в Японию в VI веке, добавил свой слой: идею о том, что предметы, прожившие сто лет, обретают душу — цукумогами. Отсюда и прыгающий зонт, и танцующие сандалии, и старый котёл, который смотрит на тебя из угла.
Единой формы у ёкай нет — и это принципиально. Исследователь Норман Барнс, изучавший японскую демонологию, выделял три основных класса по принципу происхождения.
Природные ёкай связаны со стихиями и местами. Каппа — водяной дух с блюдцем воды на голове, живущий в реках и утаскивающий детей — относится сюда. Тэнгу населяют горные леса: в ранних текстах это птицеподобные твари, в более поздних — горделивые воины-аскеты с длинными носами, обучающие самураев фехтованию. Кицунэ — лисица с нарастающим числом хвостов (от одного до девяти по мере накопления силы) — существо одновременно природное и магическое, посланник богини Инари. Кстати, именно кицунэ оказалась самым экспортируемым ёкай: её образ расцвёл в фэнтези по всему миру.
Трансформированные предметы — уже упомянутые цукумогами. Кара-каса — ожившей зонт на одной ноге. Бакэданукки — котёл-барсук. Тэнгу-гэта — деревянные сандалии с крыльями. Среди них есть обаятельные, есть зловещие, но большинство просто... странные, и в этой странности нет особого умысла.
Трансформированные существа — животные или люди, изменившиеся до неузнаваемости. Нэкомата — кошка с раздвоенным хвостом, освоившая некромантию. Ямауба — старуха-людоедка, живущая в горах, чей образ вырастает из страха перед одинокими пожилыми женщинами. Рокуро-куби — женщина, чья шея вытягивается ночью на немыслимую длину, пока тело спит. Точная граница между «человек» и «ёкай» у таких существ размыта намеренно.
Исследовательница Кёко Мотияма в работе «Yokai and the Japanese Imagination» (2003) обращала внимание на то, что ёкай практически никогда не бывает абсолютно злым — даже самые опасные из них следуют какой-то внутренней логике, своду правил, который можно понять и использовать. Это отличает японскую демонологию от европейской с её чистым злом.
Эпоха Эдо (1603–1868) стала золотым веком ёкай — не потому что их стало больше, а потому что их начали изображать массово. Городская культура, книгопечатание, популярные гравюры укиё-э — всё это создало спрос на визуальные каталоги потустороннего. Упомянутый Торияма Сэкиэн выпустил четыре тома своего «Парада», где часть существ была взята из реального фольклора, а часть — изобретена самим художником. Позже исследователи потратят немало усилий, разбираясь, что из этого «настоящее».
Впрочем, в самой эпохе Эдо эта граница никого особо не тревожила.
Художник Кацусика Хокусай (тот самый, что рисовал «Большую волну») создал серию «Манга», где ёкай соседствовали с бытовыми зарисовками — рыбаками, торговцами, детьми. Это соседство неслучайно: для горожанина эпохи Эдо ёкай не был чем-то принципиально удалённым от жизни. Он жил рядом. Театр кабуки ставил пьесы о ёкай. Лубочные картинки с кисуне и каппой продавались на рынках.
Параллельно существовала традиция хяку моногатари кайданкай — «собраний ста страшных историй». Гости по очереди рассказывали страшные истории при свечах, после каждой гася одну свечу. К концу — темнота и коллективный ужас. Именно из этих вечеров выросли самые устойчивые образы ёкай в народном воображении.
Водяные духи — явление почти универсальное. Каппа перекликается с восточнославянским водяным: оба живут в реках, оба требуют уважения и подношений (водяному — первый улов, каппе — огурцы, которые тот обожает). Скандинавский никс затаскивает людей под воду так же, как каппа, но лишён блюдца-уязвимости и не договаривается. Кельтская Дженни Зелёные Зубы прячется в болотах Ланкашира — существо злобное и без какой-либо амбивалентности, что подчёркивает разницу в отношении к потустороннему.
Оборотни-лисицы — ещё один сквозной образ. Китайская хули-цзин (狐狸精) — лиса-соблазнительница, собирающая мужскую жизненную силу, известна по романам эпохи Тан (VII–X века). Корейская кумихо — существо мрачнее: девятихвостая лиса, которая ест человеческую печень и сердце, чтобы обрести человеческий облик, и истории о ней редко заканчиваются хорошо. Японская кицунэ в сравнении — существо многогранное: она может быть и зловещим оборотнем, и верным посланником Инари, и возлюбленной, родившей ребёнка. Эта многозначность и делает её самым «литературным» из трёх.
Горные существа-отшельники с птичьими чертами находят параллели в индийской мифологии. Гаруда — огромная птица-дух, ездовое животное Вишну — появляется в «Махабхарате» (около IV века до н.э. — IV века н.э.) как существо, сочетающее силу и мудрость. Тэнгу делает примерно то же самое, только в японском культурном регистре: обучает, испытывает, карает гордость.
Трансформирующиеся предметы — цукумогами — интересно рифмуются с традицией европейского анимизма. Разница в том, что в японской культуре это явление систематизировано и не осуждается: вещи заслуживают уважения именно потому, что могут ожить. В европейском фольклоре оживший предмет почти всегда несёт угрозу — «Щелкунчик» Гофмана тому не противоречие, а иллюстрация.
Фольклорист Яков Рефтер в сравнительных исследованиях японского и европейского бестиариев замечал: каталоги ёкай поразительно точно отражают социальные тревоги своего времени. Ямауба — страх перед пожилыми женщинами, выброшенными на обочину общества. Зловредные цукумогами — тревога о накоплении ненужных вещей и об ответственности перед ними. Каппа, утаскивающий детей в воду, — предупреждение, которое родители веками использовали как инструмент безопасности.
Исследователь Майкл Дилон в книге «Monsters, Animals, and Other Worlds» (2012) шёл дальше: по его мнению, ёкай — это способ сказать о том, о чём прямо говорить неудобно. Женщина без лица (нопэрабо) — тревога об утрате идентичности. Рокуро-куби с её вытягивающейся ночью шеей — раздвоение между дневной приличностью и ночными импульсами. Баке-нэко, кот, переживший хозяина и мстящий его обидчикам, — тема долга и справедливости за пределами смерти.
Это работает и в другую сторону: ёкай бывает смешным, нелепым, откровенно хулиганским. Танукки — барсукообразное существо, способное превращаться и умеющее раздуть свой... желудок до размеров одеяла — фигура комическая. Он появляется в сказках как плут, попадающий в нелепые ситуации, и никакого экзистенциального ужаса в нём нет. Ёкай умеет смеяться над собой — и это, честно говоря, редкое качество для демонологии.
Дорогой читатель, помните, что говорилось об эпохе Эдо как золотом веке ёкай? XX и XXI века — второй.
Манга и аниме первыми переосмыслили ёкай для массовой аудитории. Сигэру Мидзуки в серии манги «GeGeGe no Kitarō» (первая публикация — 1959) создал мальчика-ёкай по имени Кита́ро, который защищает людей от враждебной нечисти. Это был революционный сдвиг: вместо каталога чудищ — история, где ёкай может быть протагонистом. Манга выдержала несколько переизданий и шесть аниме-адаптаций, последняя из которых вышла в 2018 году.
Аниме «Нацумэ и книга друзей» («Natsume Yuujinchou», 2008) — пожалуй, самое лирическое обращение к теме: мальчик, унаследовавший от бабушки книгу с именами ёкай, возвращает им их имена и тем самым освобождает. Здесь ёкай — существа меланхолические, почти всегда одинокие, и их встречи с людьми редко бывают злобными — чаще просто несчастливыми.
Студия Ghibli дала ёкай совершенно иную интерпретацию. В «Унесённых призраками» («Sen to Chihiro no Kamikakushi», 2001) купальня для духов — это по сути бюрократический мир ёкай со своей иерархией, экономикой и усталостью. Хаяо Миядзаки не пугает зрителя — он помещает ребёнка в чужую систему и смотрит, как тот справляется. Ёкай здесь существа со своими делами, которым маленькая человеческая девочка просто мешает.
В игровой индустрии франшиза «Yo-Kai Watch» (Nintendo, 2013) сделала ёкай главными героями детской истории о дружбе — они теперь живут в городских кварталах, прячутся в бытовой технике и помогают мальчику решать повседневные проблемы. Довольно далеко от Торияма Сэкиэн, но логика та же: ёкай рядом, просто их нужно увидеть.
В видеоигре «Nioh» (Team Ninja, 2017) ёкай — враги и боссы, воплощающие различные типы злобной силы. Игра опирается на историческую Японию эпохи Сэнгоку и мифологически выверена: каждый ёкай в ней соответствует традиционному описанию.
Отдельного упоминания заслуживает аниме «Dororo» (2019, студия MAPPA) — переосмысление манги Осаму Тэдзука 1967 года. Здесь ёкай — хранители украденных частей тела самурая, и их уничтожение ставит болезненные вопросы о природе жертвы и искупления.
Наконец, в жанре исекай — аниме, где герой попадает в параллельный мир — ёкай стал постоянным элементом фэнтезийного пейзажа. В «Tensura» («Tensei shitara Slime Datta Ken», 2018), где главный герой — реинкарнировавший слаймоподобный ёкай невероятной силы, образ переосмыслён до неузнаваемости: сильнейший из ёкай здесь не пугает, а управляет целым государством. Это аниме исекай, где сильнейший гг начинает буквально с нуля, и именно рост его силы через взаимодействие с десятками ёкай-персонажей составляет сюжет. Впрочем, это уже разговор о другом жанре — ёкай в нём лишь декорация, пусть и любовно выстроенная.
Каталог ёкай — это не просто зоопарк странностей. Это способ мышления. Японская культура нашла метод говорить о тревоге, одиночестве, социальном давлении и смерти языком визуально конкретного, поимённого чудовища, у которого есть привычки, слабости и иногда — чувство юмора.
Ёкай живёт ровно на той границе, где заканчивается уверенность. Он — ответ на вопрос «что это было?», но такой ответ, который порождает десять новых вопросов. И пока люди будут задавать их в темноте — ёкай никуда не денется.
