Арабы VII века боялись ходить ночью мимо кладбищ не из суеверия — они знали: там уже кто-то пирует. Гуль не просто поедает мертвецов. Он принимает их облик и выходит к живым.
Это существо старше ислама. Старше письменных арабских источников. Гуль прятался в доисламских преданиях кочевников Аравийского полуострова как хтоническое существо пустыни — дух, которому нет дела до морали, есть только голод. И когда в VIII веке был записан «Китаб аль-Агани» («Книга песен» Абу-ль-Фараджа аль-Исфахани), гуль уже фигурировал в нём как нечто само собой разумеющееся: старый знакомый, которого незачем объяснять.
Пустыня в арабской мифологии — пространство хаоса, изнанка обитаемого мира. Именно там гуль чувствует себя дома. Согласно доисламским преданиям, которые систематизировал аль-Джахиз в «Книге о животных» («Китаб аль-Хайаван», IX век), гуль принадлежит к числу джиннов — духов, сотворённых из «бездымного огня». Но среди джиннов он занимает особое место: низшее, самое хтоническое. Джинны могут быть нейтральны, даже благожелательны. Гуль — нет.
Интересно, что само слово «гуль» восходит к арабскому корню «га-ла-ла» — захватывать, похищать. Не убивать, а именно красть. Кого? Путников, детей, случайных свидетелей. Гуль в ранних текстах — это прежде всего похититель, и только потом — людоед.
Классический гуль действует по схеме, которую Ганс Биддерманн в своём «Словаре символов» характеризует как «инверсию погребального обряда»: вместо того чтобы охранять мёртвых, он их осквернят; вместо того чтобы проводить умершего, он удерживает его материю в мире живых — буквально пережёвывая её. Это не просто монстр. Это нарушитель границы между мирами.
Описать гуля сложно — он нарочно уклоняется от описания. В арабских источниках он предстаёт то как тощая фигура с копытами вместо ног и светящимися в темноте глазами, то как прекрасная женщина у обочины дороги (такой вариант — «гулийя» — особенно опасен: она заманивает мужчин в пустыню и пожирает их), то как мертвец, которого путник встретил и не узнал.
Копыта — постоянная деталь. Почти единственная. В «Тысяче и одной ночи» (записи VIII–XIV веков, составитель неизвестен, рукописная традиция разветвлённая) гуль неизменно выдаётся этой единственной чертой: даже приняв человеческий облик, он не может скрыть ног. Впрочем, к тому моменту, когда путник замечает копыта, как правило, уже поздно.
«Тысяча и одна ночь» — главная витрина гуля для европейского читателя, хотя первые переводы Антуана Галлана (1704–1717) многое сгладили. В оригинальных арабских версиях гуль куда жёстче. Сказка о Сейфе аль-Мулюке описывает его как существо, способное подменять детей в колыбели — мотив, который в Европе впоследствии перенесут на эльфов и фейри, даже не подозревая об арабских корнях.
Совсем другой гуль — у богослова аль-Газали (XI–XII век). В «Воскрешении религиозных наук» («Ихья улум ад-дин») он использует образ гуля как метафору нафса — низшей части души, поглощённой животными желаниями. Гуль у аль-Газали — это не буквальный монстр, а то, во что превращается человек, утративший контроль над страстями. Богословская метафора и буквальное чудовище существуют в арабской культуре параллельно, не исключая друг друга.
Кстати, именно эта двойственность — физическая и метафорическая природа гуля — делает его одним из самых богатых образов арабской мифологии.
По преданиям, записанным аль-Масуди в «Золотых копях» (X век), гуля можно убить одним ударом меча. Второй удар — и он оживёт снова, ещё злее. Это правило хорошо известно исследователю арабского фольклора Дж. Э. Хэнауэру, собравшему палестинские варианты легенд в начале XX века: одно точное движение, без колебаний, — единственный шанс.
Есть и другие средства. Произнесение имени Аллаха обращает гуля в бегство. Огонь действует. Соль — иногда. Но главная защита — не подходить к местам, где гуль кормится: пустынным перекрёсткам, руинам, старым кладбищам после захода солнца. Это не трусость. Это здравый смысл людей, для которых гуль был вполне реальной угрозой.
Персидский «деев» разделяет с гулем людоедские наклонности и способность к метаморфозе, но имеет демоническую природу зороастрийского происхождения — то есть вписан в совершенно иную теологию. Турецкий «убыр» — существо, вселяющееся в труп и выходящее пить кровь живых, — ближе к вампиру, но ночное кладбищенское поведение роднит его с гулем. Индийский ветала из «Веталапанчавинтшати» (сборник X–XI веков) — дух, обитающий в мертвецах и задающий загадки герою, — разделяет ту же пограничную зону между живым и мёртвым, но куда философичнее арабского пожирателя.
Польский «упырь» и восточнославянский «упырь» — существа с более выраженной вампирической природой, хотя Владимир Пропп в «Исторических корнях волшебной сказки» указывал на общий архетипический слой: мертвец, возвращающийся за живыми, насыщающийся их плотью или кровью. Румынский стригой пьёт кровь; гуль ест мясо. Граница тонкая. Западноевропейский «ревенант» — оживший мертвец из хроник Уильяма Ньюбургского (XII век) — тоже нападает на живых, тоже связан с кладбищем, тоже уязвим для определённых ритуалов.
Впрочем, европейские аналоги в большинстве своём лишены одной ключевой черты гуля — способности к полноценному мимикрированию под человека.
Китайский «цзянши» — окоченевший мертвец, прыгающий с вытянутыми руками, — кажется несхожим. Но принцип тот же: труп, удержанный в мире живых жизненной силой, которую он похищает у других. Японский «гаки» («голодный дух» из буддийской космологии) куда ближе по сути: вечно голодное существо, обречённое пожирать всё, что попадётся, — включая трупы, — и никогда не насытиться. Это почти портрет гуля, только вписанный в буддийскую концепцию промежуточного состояния.
Конголезский «нзамби» и восточноафриканские «попобава» представляют иные семейства ночных пожирателей, однако исследователь Лисбет Лисслинг в сравнительных африканских штудиях 1990-х указывала на схожую логику: существо, занимающее пространство смерти и вторгающееся оттуда в мир живых.
До XVIII века Европа о гуле почти не слышала. Антуан Галлан изменил это в 1704 году, переведя «Тысячу и одну ночь» на французский. Его гуль — слегка причёсанный, адаптированный для парижской аудитории, но всё равно пугающий. Английский писатель Уильям Бекфорд в готическом романе «Ватек» (1786) пошёл дальше: его гуль — существо ямы, пожирающее детей, — уже вполне узнаваем.
Вудвуд-Смит в очерках об арабском фольклоре начала XX века отмечал парадокс: европейские читатели воспринимали гуля как экзотическую арабскую выдумку, тогда как для самих арабов он был существом совершенно реальным — таким же, как джинны, которых не принято обсуждать с незнакомцами.
Эдвард Лейн в «Нравах и обычаях современных египтян» (1836) зафиксировал: египетские крестьяне его времени всерьёз остерегались выходить ночью на кладбище, и речь шла именно о гуле, а не о метафоре. Это важно. Гуль — не литературный образ, придуманный для развлечения. Это существо живого народного страха.
Современная поп-культура обращается с гулем своеобразно: берёт оболочку и наполняет совершенно иным содержанием.
Самый показательный пример — манга и аниме «Токийский гуль» (Tokyo Ghoul, Суи Исида, с 2011 года, аниме-адаптация студии Pierrot — 2014). Здесь гули — разумные существа, внешне неотличимые от людей, питающиеся человеческой плотью по физиологической необходимости, а не из злобы. Главный герой Канеки Кен — полугуль, оказавшийся между двумя мирами. Что такое Канеки — какой гуль? По классификации внутри вселенной, он единственный в своём роде: искусственный гибрид с уникальным «какуганом» (специализированным органом). Авторская шкала существ показывает: самые сильные гули «Токийского гуля» — это персонажи SS и SSS рейтингов, среди которых Кэн Канеки в форме «Чёрного Короля» считается сильнейшим гулем в «Токийском гуле» — если мерить по финалу манги. К слову, вопрос о самом сильном «Токийском гуле» до сих пор горячо обсуждается фанатами: некоторые ставят выше него Рёко Фуэгути или Это Ёсимуру. Отдельная история — в какой озвучке смотреть «Токийского гуля»: русскоязычное сообщество традиционно делится на поклонников озвучки AniDUB и студии Ancord, причём вопрос, в какой озвучке смотреть гуля, периодически вызывает споры сопоставимой с сюжетными не меньшей остроты.
От японской адаптации к западной: в сериале «Сверхъестественное» (Supernatural, CW, 2005–2020) гули появляются как существа, поедающие трупы на кладбищах и способные принимать облик тех, кого съели, — что довольно близко к арабскому оригиналу. Здесь авторы явно читали первоисточники.
В видеоиграх гуль как архетип появляется в серии Fallout (Bethesda, с 1997 года): там это люди, пережившие ядерный апокалипсис ценой мутации, — живые мертвецы новой эры, что перекликается с пограничной природой существа.
Литература: в романе Питера Страуба «Призрак» (Ghost Story, 1979) существо, меняющее облик и питающееся людьми, действует по принципу гуля, хотя напрямую так не названо. Нил Гейман в «Книге кладбищ» (The Graveyard Book, 2008) вводит «джаклов» — существ, поедающих мертвецов, — которые в оригинальном английском тексте называются «ghouls»; Гейман возвращает им кладбищенское измерение, почти утраченное поп-культурой.
В настольных ролевых играх гуль — постоянный житель бестиариев. Dungeons & Dragons (первое издание — 1974, Гэри Гайгэкс) закрепил образ: парализующие когти, питание мертвечиной, ночной образ жизни. Этот облик тиражировался настолько широко, что для многих западных игроков именно D&D-гуль и стал «каноническим».
Гуль выжил. Это само по себе удивительно для существа, чья среда обитания — доисламская Аравия, пространство, которое ислам официально объявил эпохой «джахилийи», невежества. Но гуль просочился сквозь теологические фильтры: богословы использовали его как метафору, поэты — как образ, рассказчики — как пугало для детей. Он оказался слишком полезен, чтобы от него отказываться.
Гуль — это фигура нарушенной границы. Граница между живым и мёртвым, между человеком и зверем, между своим и чужим. Мирча Элиаде в «Образах и символах» писал о хтонических существах как о стражах той зоны, где привычные категории перестают работать. Гуль — страж наоборот: он не охраняет границу, он её нарушает. И именно поэтому он так живуч.
Японские мангаки, голливудские сценаристы, авторы настольных игр — все они обращаются к одному и тому же источнику тревоги: существо, которое выглядит как мы, живёт рядом с нами и питается нашей смертью. Это не выдумка VIII века. Это архетип, которому не нужны объяснения.
