Моряки называли его «остров, который тонет» — потому что именно так выглядело всплытие кракена для тех, кто видел его впервые и успевал рассказать об этом.
Чудовище такой величины, что парусный корабль мог встать на его спину, приняв существо за рифовую банку. Именно так описывал это создание норвежский епископ Эрик Понтоппидан в «Естественной истории Норвегии» (1752) — пожалуй, самом детальном донаучном исследовании кракена, где автор без тени иронии сопоставлял размеры зверя с шириной целого острова. Понтоппидан опрашивал рыбаков Бергенского побережья и пришёл к выводу, что перед ним — реальное животное, не демон и не морок. Среди всех морских чудовищ мировой мифологии кракен занимает особое место именно потому, что его история разворачивается не в глубинах архаического прошлого, а в эпоху парусного флота, торговых карт и трезвых капитанских журналов.
Самое раннее датированное упоминание существа, узнаваемо похожего на кракена, содержится в норвежской рукописи «Кёнигсспейгиль» («Королевское зерцало», около 1250 года) — дидактическом тексте, адресованном норвежским дворянам. Там речь идёт о morkinaskrípi — огромном морском звере у берегов Гренландии, который всплывает редко и движется медленно, точно земная масса. Примечательно, что автор «Зерцала» подчёркивает: существо видели лишь трижды, и каждый раз это предвещало шторм.
Само слово «кракен» восходит к норвежскому krake — «изогнутый», «болезненный» или «неправильный». В скандинавских диалектах kraken (с определённым артиклем) означало нечто скрученное и уродливое, что хорошо согласуется с образом щупальцеобразного существа. Исследователь Гэри Фергюссон, анализировавший северогерманскую морскую терминологию, указывал, что родственные слова в нидерландском и нижнесаксонском языках применялись к осьминогам и каракатицам — животным, которые явно послужили зоологическим фундаментом мифа.
Впрочем, настоящую литературную жизнь кракен получил позже. В 1555 году шведский архиепископ Олаус Магнус опубликовал «Историю северных народов» — богато иллюстрированный труд, где среди прочих морских чудес фигурирует гигантский осьминогоподобный зверь, способный оплетать мачты корабля. Гравюры Олауса расходились по Европе стремительно: уже к концу XVI века кракен присутствовал на картах в виде иллюстративного предупреждения — там, где кончались известные воды.
Понтоппидан в 1752-м систематизировал то, что до него было слухами. Он разделял кракена и морского змея, настаивал на осьминогоподобной природе первого и даже предполагал, что детёныши кракена — те самые «гигантские медузы», что порой встречались рыбакам. Через двадцать лет французский натуралист Пьер Дени де Монфор пошёл ещё дальше: в «Естественной истории моллюсков» (1801–1802) он выделил два вида колоссальных осьминогов и прямо связал атаки кракена с гибелью военных кораблей. Французский флот, потерявший суда в Карибском море, по его мнению, мог быть уничтожен этим существом. Академическое сообщество де Монфора осмеяло — но зерно сомнения осталось.
Описания кракена на удивление последовательны для мифологического существа. Скандинавские рыбаки независимо друг от друга говорили об одном: огромная тёмная масса под водой, множество «рогов» или «ветвей» вокруг центрального тела, запах тухлой рыбы при всплытии. Понтоппидан добавлял, что вокруг поднявшегося кракена вода мутнеет от выбросов — рыба устремляется к поверхности, привлечённая этой мутью, и именно поэтому появление существа поначалу кажется рыбакам удачей.
Опасность, по норвежским преданиям, исходила не от самих щупалец. Кракен редко атаковал корабли намеренно — куда страшнее была воронка, возникавшая при его погружении. Водоворот затягивал суда в глубину, не оставляя следов. Это объясняло исчезновения кораблей, для которых не находилось иной причины.
Физический образ варьировался в зависимости от региона. У берегов Исландии кракена чаще описывали как плоское существо — «как огромная плавающая крыша». Норвежские источники настаивали на рельефных буграх и выступах на спине. Датские моряки упоминали щупальца длиной с корабельную мачту. В этих разночтениях исследователь Ричард Эллис, посвятивший кракену отдельную главу в книге «Монстры моря» (1994), видел всё один и тот же зоологический прообраз — гигантского кальмара Architeuthis dux, который действительно может достигать восемнадцати метров в длину.
Гигантский кальмар оставался гипотетическим животным вплоть до 2004 года, когда японские исследователи Цунэми Куботера и Кюдзи Мори впервые сфотографировали живую Architeuthis на глубине восьмисот метров у берегов Огасавара. Эта фотография мгновенно облетела мировую прессу — и многие заголовки содержали слово «кракен». Миф, родившийся в норвежских фьордах, получил научное подтверждение с опозданием почти в восемьсот лет.
Скандинавская космология оставляла для кракена вполне конкретное место. В «Прозаической Эдде» Снорри Стурлусона (около 1220 года) мировой змей Ёрмунганд опоясывает землю в глубинах океана — и хотя это другой образ, он формировал общий тип мышления: океанское дно населено чудовищами, которые удерживают мировой порядок самим фактом своего существования. Кракен вписывался в эту схему органично.
Интереснее другое. Ряд норвежских преданий, зафиксированных этнографом Петером Асбьёрнсеном в середине XIX века, описывал кракена не как исчадие хаоса, а как существо, связанное с рыбным изобилием. Там, где всплывал кракен, — там на несколько сезонов устанавливался богатый улов. Мутная вода, которую он поднимал со дна, насыщала море кормом для рыбы. Это амбивалентное отношение — страх и зависимость одновременно — характерно для морских культур, чьё выживание буквально определялось состоянием океана.
Кстати, в этом контексте по-новому читается знаменитое стихотворение Альфреда Теннисона «Кракен» (1830): существо спит в абиссальных глубинах «с древних дней», и лишь конец света поднимет его на поверхность. Теннисон придал кракену черты апокалиптического архетипа — спящей силы, которая однажды проснётся и изменит мироустройство. Исследователь Уолтер Кили в работе о романтической натурфилософии указывал, что Теннисон осознанно накладывал образ кракена на библейскую структуру Левиафана — чудовища, существующего до времён и после них.
Идея чудовища, столь огромного, что его принимают за остров, — одна из самых распространённых в мировой мифологии. Перечислять их всех нет смысла, но несколько параллелей по-настоящему освещают природу кракена.
Левиафан (ближневосточный ареал). В библейской Книге Иова (около VI–IV вв. до н.э.) Левиафан — морское чудовище, неподвластное человеку и подвластное только Богу. Он «дышит огнём» и «из пасти его выходят огненные факелы». Средневековая христианская традиция превратила Левиафана в морского демона и символ ада, однако исходный образ — доисторический ужас океана — близок кракену именно своей принципиальной непобедимостью.
Джорманганд (скандинавский мир). Мировой змей, сын Локи, лежит на дне мирового океана, сомкнув кольца вокруг земного диска. В день Рагнарёка он выйдет на сушу. Связь с кракеном не буквальная, но структурная: оба существа спят в глубинах и оба грозят пробуждением.
Хай-Дактл (северо-западное побережье Северной Америки). В мифологии народа хайда гигантский осьминог Хай-Дактл держит дно морского мира, и его движения вызывают подводные землетрясения. Поразительное сходство с кракеновским водоворотом — здесь тоже опасен не сам укус, а движение воды.
Акколаписсас (традиции аборигенов Великих озёр). Среди алгонкинских народов существуют предания о гигантских подводных пантерах и змеях — Мичи-пичу и Унктехила, — которые правят глубинами и могут топить лодки. Это, конечно, не осьминог, но функционально эти существа выполняют ту же роль: воплощение непредсказуемой водной стихии.
Куракан (Полинезия). В некоторых гавайских и маорийских мифах фигурируют гигантские осьминоги — охранители подводных сокровищ или слуги богов. Маорийский Te Wheke-a-Muturangi — чудовищный осьминог, которого победил герой Купе, — чуть ли не прямой родственник кракена по зоологическому типу.
Что интересно, почти во всех этих традициях чудовище не уничтожают, а сосуществуют с ним — или оно погибает вместе с эпохой. Герои, победившие «своего» морского монстра, — редкость.
Сложно представить морского монстра более кинематографически востребованного. Какой фильм поставить первым в этом ряду — вопрос вкуса, но одно бесспорно: именно кракен стал главным визуальным языком для обозначения угрозы из океанской бездны.
В кино кракен появился в масштабном виде в «Конфликте Титанов» (1981, режиссёр Десмонд Дэвис) — хотя тот экранный монстр куда ближе к гуманоидному левиафану, чем к щупальценогому головоногому. Версия 2010 года («Битва Титанов», режиссёр Луи Летерье) исправила это: кракен здесь узнаваем, массивен и уничтожается взглядом горгоны в одной из самых эффектных сцен тогдашнего блокбастера.
По-настоящему культовым кракен стал благодаря «Пиратам Карибского моря: Сундук мертвеца» (2006). Здесь существо — инструмент Дэви Джонса, живой якорь его власти над морем. Щупальца кракена в этом фильме безупречно сконструированы визуально: они не просто уничтожают — они тянут вниз целенаправленно, как судьба. Смерть капитана Джека Воробья в пасти кракена стала одной из самых обсуждаемых сцен середины 2000-х — и авторы явно понимали, что работают с мифологическим архетипом, а не только со спецэффектом.
В литературе кракен оставил глубокий след в творчестве Жюля Верна. В «Двадцати тысячах лье под водой» (1870) гигантские кальмары атакуют «Наутилус» в сцене, которая, по признанию самого Верна, написана под влиянием де Монфора. Верн аккуратно балансировал между наукой и мифом — кальмары у него вполне реальны, но масштаб описания опрокидывает биологическую правдоподобность в сторону легенды.
В игровой сфере кракен появляется, пожалуй, чаще, чем любой другой морской монстр. В «Sea of Thieves» (2018, Rare) он — центральный энкаунтер открытого мира, окрашивающий воду в чёрную тушь перед атакой. В «God of War» (2018, Santa Monica Studio) кракен упоминается в скандинавском контексте, встраиваясь в мифологию Асгарда. Франшиза Assassin's Creed использует кракена в «Чёрном флаге» (2013, Ubisoft) как часть морских легенд Карибского бассейна.
В музыке норвежская метал-группа Enslaved строит значительную часть своей концепции на скандинавской морской мифологии, где кракен — один из центральных образов. Это, впрочем, не единственный пример: образ существа прочно укоренился в метал-эстетике как символ хтонической мощи.
Кракен — редкий случай в мифологии, когда существо не было разоблачено наукой, а научно подтверждено. Это меняет его статус. Он больше не просто символ страха перед океаном — он свидетельство того, что воображение иногда работает точнее измерительных приборов. Норвежские рыбаки XVIII века, не зная латинского названия Architeuthis dux, описывали её повадки с неожиданной точностью: тёмная туша у поверхности, ощущение, что земля уходит из-под воды, резкое исчезновение в глубину.
Понтоппидан ошибался в масштабах, но не в принципе. И в этой ошибке — особое обаяние кракена: зверь оказался меньше мифа, но больше, чем кто-либо ожидал найти на дне реального океана.
