Чтобы получить знание рун, Один девять дней висел пронзённым копьём на ветвях Мирового древа — и принёс себя в жертву самому себе.
Эта деталь из «Речей Высокого» («Hávamál») в составе «Старшей Эдды» сразу расставляет акценты: перед нами не бог грозы и не покровитель урожая — перед нами нечто принципиально иное. Один это какой бог? Не воитель и не творец в привычном смысле. Скорее — вечный искатель, готовый платить любую цену за понимание мироустройства. Именно эта черта делает его центральной фигурой скандинавской мифологии на протяжении тысячи лет.
Встречая на дороге высокого сгорбленного странника в широкополой шляпе и сером плаще — остановитесь. Вероятно, это он. Один почти никогда не появляется в собственном обличье: широкополый капюшон скрывает лицо, под которым — единственный глаз, светящийся нездешним светом. Второй был отдан намеренно. Согласно «Младшей Эдде» Снорри Стурлусона (записана около 1220 года), Один опустил глаз в источник мудрости Мимира, чтобы лишь напиться из него единожды.
Два ворона — Хугин («мысль») и Мунин («память») — облетают мир каждый день и докладывают ему обо всём увиденном. Два волка, Гери и Фреки, лежат у ног на пирах в Вальхалле, пока сам Один не ест ничего — только пьёт вино. Восьминогий конь Слейпнир, рождённый от Локи в обличье кобылы, уносит его быстрее любого скакуна между мирами. Каждый атрибут — не украшение, а инструмент: Один собирает информацию с систематичностью разведчика.
Копьё Гунгнир, выкованное гномами-цвергами, никогда не промахивается. Впрочем, Один редко сражается сам — он направляет исход битв, нашёптывает тактику, вдохновляет берсерков. Именно здесь скрывается одна из самых тёмных его черт: бог вправе в любой момент отвернуться от того, кому только что даровал победу, и обречь героя на гибель — ради пополнения Вальхаллы лучшими воинами перед Рагнарёком.
Один из какой мифологии? Формально — из древнескандинавской, но правильнее говорить о всём германском мире. Под именем Вотан он почитался среди готов, вандалов и франков уже в I–III веках н. э. — Тацит упоминает германского «Меркурия» в «Германии» (98 год н. э.) именно как верховного бога, которому приносят человеческие жертвы. Среди исследователей нет единства в том, какой именно образ первичен: Жорж Дюмезиль в «Мифах и богах германцев» (1939) настаивал, что Один отражает индоевропейский архетип «магического государя», тогда как Хильда Эллис Дэвидсон в «Боге северных дорог» (1964) делала акцент на его шаманской природе — она прямо сравнивала его практики с сибирскими традициями.
Имя «Один» (древнескандинавское Óðinn) восходит к корню óðr — «экстаз», «неистовство», «поэтическое вдохновение». Не случайно он одновременно бог войны, мёртвых, магии и поэзии: все эти сферы объединяет состояние изменённого сознания, выхода за рамки обыденного. Воин в боевом трансе, скальд в творческом порыве, шаман в путешествии по иным мирам — все они, по логике культа, соприкасаются с одной и той же силой.
Самое подробное описание культа Одина оставил Адам Бременский в «Деяниях архиепископов Гамбургской церкви» (около 1075 года). Он писал об Уппсальском храме, где каждые девять лет устраивалось жертвоприношение: девять дней, девять жертв (люди, кони, собаки), тела вешали на деревьях рядом со святилищем. Число «девять» — число Одина, отсылающее к его девятидневному висению на Иггдрасиле. Адам, христианский епископ, смотрел на это с ужасом, что делает его свидетельство ценным именно в деталях, которые он не мог выдумать из богословских соображений.
Человеческие жертвы Одину подтверждаются и археологически: так называемые «болотные люди» Северной Европы — тела, найденные в торфяниках Дании и Германии, — демонстрируют ритуальный характер гибели (удушение, утопление, перерезание горла), характерный именно для одинических обрядов, согласно анализу Питера Вилли Глоба в «Людях болот» (1969).
Здесь — самое удивительное в образе Одина. Он не рождается всесильным. Каждый дар добыт страданием или обманом.
Руны — знаки, несущие магическую силу, — он получил после девятидневного самоистязания на Иггдрасиле без еды и питья. «Я знаю, что висел на ветвистом дереве девять долгих ночей, пронзённый копьём, посвящённый Одину — себе самому» — так звучит этот монолог в «Речах Высокого» (строфы 138–139). Логика жертвы безупречна по архаическим меркам: чтобы получить сакральное знание, нужно умереть и воскреснуть — пусть даже символически.
Мёд поэзии — напиток, дающий дар слова, — Один похитил у великана Суттунга, превратившись в змею, а затем в орла, и отрыгнул добытое в сосуды асов. Кстати, часть мёда упала случайно — и именно она, по язвительному замечанию Снорри, досталась «плохим поэтам». Миф о краже мёда исследовал Жорж Дюмезиль, усматривая в нём отголоски индоевропейских мотивов о похищении священного напитка богами (параллель с ведийским сомой очевидна).
Знание судеб — ещё одна покупка. Один регулярно нисходит к источнику Урд, где сидят норны, прядущие нити жизней. Он также способен поднимать мёртвых: в «Песни о Вегтаме» («Старшая Эдда») он будит умершую вёльву, чтобы та предсказала судьбу Бальдра — и, вероятно, Рагнарёка.
Сравнительная мифология давно заметила: тип «мудрого однорукого или одноглазого бога, пожертвовавшего частью себя ради знания», появляется в самых разных традициях.
Гермес — ближайший структурный аналог в греческой системе (Тацит прямо ставил знак равенства). Психопомп, покровитель торговли, магии и красноречия, вестник между мирами. Но Гермес хитёр и легкомысленен там, где Один — мрачен и одержим.
Тот в египетской традиции управляет мудростью, письмом и магией — лунный бог с головой ибиса, чьё знание записано в «Книге Тота». Он тоже посредник между живыми и мёртвыми, тоже хранитель сакральных текстов.
Варуна из ведийского пантеона — бог, наблюдающий за всем через тысячу «глаз» (звёзды), вершитель космического порядка риты, наделённый магической силой майя. Дюмезиль считал Варуну и Одина отражениями единого индоевропейского архетипа «суверенного мага» в отличие от архетипа «суверенного права» (Митра / Тюр).
Мардук вавилонской мифологии ближе типологически, чем кажется: верховный бог, победивший хаос (Тиамат), создавший мир из её тела — тоже проходит через испытание ради власти над мирозданием.
Велес в славянской мифологии занимает похожую нишу владыки мёртвых, покровителя магии и скота, противопоставленного громовержцу Перуну так же, как Один отличается от Тора — другой тип силы, другое измерение власти. Исследователь Вяч. Вс. Иванов в работах по балто-славянской мифологии проводил эту параллель особенно убедительно.
Луг ирландских мифов (из «Книги захватов Ирландии», X–XII вв.) — «Длинная рука», мастер всех ремёсел, победитель Балора Злого Глаза — разделяет с Одином функцию многогранного покровителя и военного стратега. Оба появляются накануне решающих битв, оба связаны с воронами и копьями.
Один знает. Это — его проклятие. Нити норн видны ему достаточно ясно, чтобы понимать: конец придёт. Волк Фенрир вырвется на свободу и проглотит его — Одина, отца богов, хозяина Вальхаллы, — в последней битве. Его сын Видар отомстит, разорвав пасть волка или пронзив его мечом (версии источников расходятся), но самого отца это не спасёт.
Зачем тогда собирать эйнхериев — лучших воинов, павших в бою, — зачем тренировать их в Вальхалле тысячелетиями, если исход предрешён? Этот парадокс обсуждает Вилгельм Гронбек в «Культуре и религии древних германцев» (1931): речь идёт не о победе, а о максимально достойном поражении. Один готовится не выиграть — он готовится не сдаться без боя. Это, пожалуй, самая человечная черта в образе, который кажется нечеловечески холодным.
Рагнарёк у Снорри описан в «Видении Гюльви» с почти кинематографической детальностью: три года зимы без лета, волк Скёль поглощает солнце, расцветают худшие человеческие качества. Один созывает богов. Они знают. И всё равно выходят.
Современная культура нашла в Одине неисчерпаемый материал — и трактует его по-разному, порой полярно.
В комиксах Marvel (с 1962 года) Один превратился в монументального «всеотца», чья функция — быть величественным фоном для конфликтов Тора. Кирби и Ли сгладили архаическую тёмную природу персонажа, оставив внешность (борода, копьё, воронье) и утратив главное — колдовскую двусмысленность. Энтони Хопкинс в экранизациях MCU (2011–2017) наполнил образ старческой усталостью, что неожиданно оказалось точнее комикса.
Нил Гейман в романе «Американские боги» (2001) создал совершенно другого Одина — мошенника и манипулятора, странствующего по современной Америке под именем «Среда» (Wednesday — день Одина, Wodan's Day). Гейман сохранил главное: этот бог использует людей, лжёт, жертвует теми, кем дорожит, — ради плана, который не объясняет никому. Именно такой Один узнаваем как персонаж «Старшей Эдды».
В видеоигре «God of War» (2018) и её продолжении «Ragnarök» (2022) студии Santa Monica Studio Один появляется как главный антагонист — параноидальный тиран, одержимый предотвращением Рагнарёка. Сценаристы дали ему редкое для медиа качество: интеллект, которым он действительно пользуется. Образ вышел неожиданно близким к эддическому — именно в одержимости знанием любой ценой.
В литературе стоит упомянуть роман Йоанна Сиггурдарсона «Путь к Хель» (переводы с исландского, 2010-е) и, конечно, трилогию Мэри Стюарт о Мерлине, где параллели с Одином проведены через образ одинокого мудреца-прорицателя, хотя и косвенно.
Самое радикальное переосмысление — у Терри Пратчетта и Нила Геймана в «Благих знамениях» (1990): там Один лишь упоминается вскользь, но именно эта вселенная сформировала для целого поколения читателей интуицию о том, что старые боги — не наивная сказка, а нечто куда более острое.
Один возвращается снова и снова — в романах, играх, фильмах, геймплее — не потому что красив или всесилен. А потому что он ставит вопрос, от которого неудобно отмахнуться: стоит ли знание любой жертвы? Он отвечал «да» всю свою мифологическую жизнь. И всё равно проиграл. Что-то в этой формуле резонирует с чем-то глубоко современным.
