Он десять лет воевал под Троей — и ещё десять добирался домой. Одиссей, царь небольшой Итаки, вошёл в историю мировой культуры не как непобедимый воин, а как человек, чей ум оказался острее любого меча.
Впрочем, прежде чем говорить о характере — несколько слов о масштабе. Имя Одиссея упоминается в «Илиаде» Гомера более ста пятидесяти раз, однако именно «Одиссея», написанная, предположительно, в VIII веке до н. э., превратила его в архетип странника и трикстера. Это один из старейших развёрнутых портретов человека в европейской литературе — и один из самых противоречивых.
Сын Лаэрта и Антиклеи, внук хитреца Автолика — вора и обманщика, связанного, по одной из версий, с самим Гермесом. Наследственность, что называется, говорит сама за себя. Уже в детстве, согласно «Одиссее», он получил шрам от клыка вепря на охоте на горе Парнас — деталь, которую Гомер разворачивает в целый эпизод воспоминаний (XIX песнь).
Боги наделили Одиссея не силой Ахилла и не красотой Париса. Его дар — слово. Ритор, стратег, лжец в той мере, в какой это необходимо для выживания. Древнегреческое слово polytropos — «многоликий», «многоопытный» — стоит в самой первой строке «Одиссеи» как авторская метка. Гомер сразу предупреждает: перед вами человек, которого не стоит мерить одним аршином.
Царство Одиссея — Итака, скалистый островок в Ионическом море. Не богатый, не стратегически важный. Но именно туда, через все испытания, тянется его воля с упорством, которое философ Пьер Видаль-Накэ назвал «географией желания».
Никакой другой эпизод «Одиссеи» не оседает в памяти так прочно, как встреча с Полифемом. Гомер и циклоп — сочетание, которое стало культурным кодом задолго до того, как появилось само слово «литература».
Девятая песнь «Одиссеи» разворачивается с хладнокровной жестокостью: флотилия пристаёт к берегу земли циклопов, Одиссей с двенадцатью спутниками входит в пещеру великана. Полифем — сын Посейдона, одноглазый пастух ростом с гору — запирает их внутри и методично поедает двух мужчин за завтраком и двух за ужином. Гомер описывает это без патетики, почти бытово, что делает сцену ещё страшнее.
Одиссей на острове циклопов лишён возможности победить силой. Убить Полифема — значит остаться замурованным в пещере: камень у входа не сдвинуть. Тогда герой выжигает глаз великану заострённым колом из оливкового дерева, предварительно напоив его вином. Ослеплённый Полифем открывает вход, чтобы выпустить стадо, — и спутники Одиссея уходят, спрятавшись под брюхом баранов.
Но здесь Одиссей совершает ошибку, которая обойдётся ему дороже всего. Уже отплыв, он не удерживается — кричит своё настоящее имя. «Если кто-нибудь спросит тебя, кто тебя ослепил — скажи: Одиссей, сын Лаэрта, с Итаки!» Полифем молит отца Посейдона о мести. И бог морей слышит.
Этот момент — не просто сюжетный поворот. Исследователь мифа Джозеф Кэмпбелл в «Тысячеликом герое» (1949) назвал его «ошибкой самораскрытия»: герой, победивший хитростью, не может смириться с анонимностью победы. Гордость оказывается дороже благоразумия.
Перед ослеплением Одиссей называет себя Полифему «Никто» (Outis). Когда другие циклопы прибегают на крики боли и спрашивают, кто обидел Полифема, тот отвечает: «Никто». Соседи расходятся. Это один из старейших зафиксированных примеров каламбура как оружия — лингвистическая ловушка, которую Гомер вкладывает в уста своего героя с нескрываемым восхищением.
Антрополог Марсель Детьен и Жан-Пьер Вернан в книге «Хитрость разума: Метис у греков» (1974) посвятили этому эпизоду отдельный анализ. Метис — богиня хитроумия, первая жена Зевса — воплощает именно этот тип интеллекта: гибкий, адаптивный, победоносный там, где прямая сила бессильна. Одиссей — её живое воплощение в мире смертных.
Десять лет скитаний — это не просто маршрут. Это путешествие через пространство, в котором реальные берега Средиземноморья незаметно переходят в карту человеческих страхов и соблазнов.
Остров Эол с мешком ветров. Земля лестригонов-людоедов, уничтоживших почти весь флот. Остров волшебницы Кирки (Цирцеи), превратившей спутников в свиней. Вход в Аид, где Одиссей разговаривает с тенями мёртвых — в том числе с прорицателем Тиресием и с матерью, умершей от тоски. Сирены, Сцилла и Харибда, остров Гелиоса с запретными быками... Каждое испытание — отдельная модель катастрофы, и в каждой Одиссей либо выживает хитростью, либо теряет людей из-за чужой жадности или глупости.
Семь лет он провёл на острове нимфы Калипсо, которая предложила ему бессмертие. Он отказался. Это, пожалуй, самый странный выбор во всей поэме: смертный человек, измотанный скитаниями, сознательно предпочитает старость и смерть — но дома, на Итаке.
Чтобы понять масштаб фигуры, нужно вернуться назад — к Троянской войне, где Одиссей сыграл роли, которые «Одиссея» лишь упоминает вскользь.
Именно он, по версии «Малой Илиады» (эпический цикл, сохранившийся во фрагментах), придумал деревянного коня. Именно он разоблачил Ахилла, спрятанного матерью среди женщин на острове Скирос, хитростью — разложив среди украшений оружие и трубы в знак тревоги. Именно он уговорил Филоктета, брошенного на острове Лемнос, вернуться с луком Геракла, без которого Троя не могла пасть.
В «Илиаде» Гомера Одиссей — дипломат и переговорщик. Когда Ахилл отказывается воевать, именно Одиссей возглавляет посольство. Когда нужна ночная разведка, он идёт сам — вместе с Диомедом (X песнь, «Долония»). Он не самый быстрый, не самый сильный. Но он незаменим.
Гомер заканчивает «Одиссею» примирением с женихами-убийцами и восстановлением власти на Итаке. Но античность не остановилась на этой точке.
В «Телегонии» — позднем эпосе, приписываемом Евгаммону из Кирены (VI век до н. э.) и сохранившемся лишь в пересказе, — Одиссей гибнет от руки собственного сына Телегона, рождённого Кирки. Нечаянное отцеубийство, о котором предупреждал ещё Тиресий в Аиде.
Совсем иначе распорядился судьбой Одиссея Данте Алигьери. В XXVI песни «Ада» (написана около 1308–1320 годов) флорентиец помещает его в восьмой круг — среди лжецов и обманщиков. Данте не читал Гомера в оригинале (греческий он не знал), но знал образ по латинским источникам — Вергилию и Цицерону. Его Одиссей не вернулся на Итаку: он уговорил спутников плыть за Геркулесовы столпы, к краю мира, — и погиб в шторм. Дерзость разума, наказанная богом.
Альфред Теннисон в поэме «Улисс» (1833) перевернул дантевское осуждение: его Одиссей — старик, которому невыносимо скучно сидеть дома, и он снова собирается в море. «Бороться, искать, найти и не сдаваться» — строчка, ставшая эпитафией полярного исследователя Роберта Скотта.
Образ человека, блуждающего по свету и преодолевающего испытания умом, а не силой, — явно не греческое изобретение. Кросс-культурные параллели здесь особенно красноречивы.
Синдбад-мореход из «Тысячи и одной ночи» (арабская литература, оформившаяся к IX–X векам) совершает семь путешествий в места, населённые чудовищами и магией, и возвращается домой богатым. Структура та же — серия испытаний, финальное возвращение, — но мотивация иная: Синдбад ищет богатство, Одиссей ищет дом.
Сунь Укун («Путешествие на Запад», китайский роман У Чэнъэня, XVI век) — трикстер и плут, чья сила — в хитрости и перевоплощении. Буддийская оболочка не скрывает архетипической близости: оба персонажа побеждают противников, недооценивающих их ум.
Локи скандинавской мифологии, зафиксированный в «Младшей Эдде» Снорри Стурлусона (около 1220 года), делит с Одиссеем способность к перевоплощению и моральную амбивалентность. Впрочем, Локи движется к разрушению, Одиссей — к дому: вектор принципиально разный.
Ананси западноафриканской (акан) традиции — паук-обманщик, выигрывающий у богов и великанов не силой, а словом. В диаспоре Ананси перебрался на Карибы и стал символом выживания через ум — параллель с «Никто» на острове циклопов поразительно точная.
Образ Одиссея в XX–XXI веках переживает что-то вроде второй молодости — с радикальной сменой угла зрения.
В литературе переломной стала «Пенелопиада» Маргарет Этвуд (2005): история Одиссея рассказана голосом Пенелопы и двенадцати повешенных служанок. Герой здесь — не рыцарь, а удобная история. Этвуд демонтирует миф изнутри, используя его же инструменты.
Джеймс Джойс в романе «Улисс» (1922) перенёс структуру «Одиссеи» в один дублинский день 1904 года. Главы соответствуют песням поэмы: «Циклоп» — это сцена в пабе с националистом Гражданином, «Сирены» — бар с певицами, «Аид» — похороны. Джойс разрушил границу между высокой мифологией и бытом.
В кино братья Коэн создали «О, где же ты, брат?» (2000) — вольный пересказ «Одиссеи» в декорациях американского Юга 1930-х. Три беглых каторжника проходят через встречи с одноглазым продавцом Bible, сиренами-прачками и аллегорическим Аидом. Исследователи мифа немедленно составили таблицы соответствий.
Телесериал «Трон» (1985, Италия–Франция, режиссёр Франко Росси) остаётся одной из самых точных экранизаций «Одиссеи» — с Армандом Ассанте в роли Одиссея и специальными эффектами, которые сегодня выглядят архаично, но тогда были амбициозной попыткой визуализировать гомеровских монстров.
В видеоиграх Одиссей появляется в «Assassin's Creed Odyssey» (Ubisoft, 2018), где игрок буквально ходит по локациям, связанным с его именем. Разработчики смешали историческую реконструкцию V века до н. э. с мифологическими вставками, получив смесь, которая скорее вдохновляет поиграть в нарративный коллаж, чем изучить первоисточник.
Три тысячи лет — немалый срок для репутации. Данте осудил его, Джойс разобрал на атомы, Этвуд поставила под сомнение саму его версию событий. И всё же Одиссей возвращается — как возвращался сам.
Философ Ханс Блюменберг в «Работе над мифом» (1979) предложил понятие «мифологического ядра»: некоторые образы настолько точно попадают в структуру человеческого опыта, что культура не может от них отказаться — только перечитывает заново. Одиссей — странник, который хочет домой, но дорога домой невозможна без того, чтобы стать другим человеком. Это и есть, кажется, неисчерпаемая тема.
Не победа. Не слава. Путь.