Прежде чем земля появилась на свет — её нужно было из кого-то сделать. В скандинавской мифологии этим «кем-то» стал Имир: первое существо, когда-либо возникшее в пустоте между огнём и льдом, и одновременно строительный материал для всей вселенной. Из его плоти боги вылепили сушу, из крови — моря, из костей — горы. Череп Имира превратился в небосвод, который четыре карлика держат по углам света. Трудно придумать более радикальный способ завершить жизнь.
Имир занимает особое место в скандинавской мифологии именно потому, что он не просто побеждён — он целиком переработан. Его существование не заканчивается: оно трансформируется в основу мироздания.
Наши знания об Имире почти полностью опираются на два текста, записанных в Исландии в XIII веке. Первый — «Старшая Эдда», сборник поэтических текстов, среди которых «Прорицание вёльвы» (Völuspá) содержит древнейшие слои скандинавской космогонии. Второй — «Младшая Эдда» Снорри Стурлусона (около 1220 года), прозаический компендиум, где раздел «Гюльфагиннинг» («Обман Гюльви») излагает мифологию систематически.
Согласно обоим источникам, в самом начале существовало лишь Гинунгагап — зияющая пустота. С севера её затягивал Нифльхейм, мир льда и тумана, с юга давил Муспелльсхейм, мир огня. Когда потоки огня и льда встретились посередине, из оттаявшего инея появился Имир. Снорри описывает этот момент почти физиологически: великан вспотел во сне, и из подмышки выросли мужчина и женщина, а из скрещённых ног — шестиголовый йотун. Имир питался молоком коровы Аудумлы, которая тоже вышла из тающего льда.
Вот что поражает в этом нарративе: ни боги, ни люди не сотворены из ничего. Всё происходит из Имира, прямо или косвенно. Пока великан спал, Аудумла лизала солёные льдины — и постепенно вылизала из них первого аса, Бури. Его внук Один вместе с братьями Вили и Ве убьёт Имира и построит из его тела Мидгард.
Убийство Имира — не просто батальная сцена. Это акт творения, в котором насилие и созидание неразделимы. Братья Один, Вили и Ве напали на первовеликана; кровь хлынула таким потоком, что утопила почти всех йотунов, кроме Бергельмира и его жены, спасшихся на лодке (отголосок этого мотива легко узнаётся в традиции мирового потопа).
Снорри в «Гюльфагиннинге» перечисляет соответствия подробно:
Исследователь Рудольф Симек в своём «Словаре северной мифологии» (1993) указывает, что подобная «космогония из тела» встречается во многих культурах, однако скандинавский вариант выделяется детальностью анатомической разметки и тем, что убитое существо сохраняет функцию — не просто «превращается», а продолжает структурировать реальность.
Имя «Имир» лингвисты возводят к протогерманскому корню со значением «двойной» или «близнец» (ср. древнеиндийское Яма). Пожалуй, это самый точный эпитет для существа, которое одновременно и мертво, и является телом всей вселенной.
Имир в скандинавской мифологии стоит особняком даже среди инеистых великанов — хримтурсов. Он не просто первый из них: он их общий предок, праотец всей расы. В «Прорицании вёльвы» его называют «древнейшим», а в «Речах Вафтруднира» (Vafþrúðnismál) — одном из дидактических стихотворений «Старшей Эдды» — мудрый йотун Вафтруднир описывает, как из тела Имира были созданы первые люди. Впрочем, этот фрагмент текстологически спорен: в других местах «Эдды» людей Один лепит из ясеня и ольхи.
Такие противоречия — нормальная черта мифологической системы, складывавшейся веками. Мифолог Жорж Дюмезиль предположил в своих работах о трёхфункциональной структуре индоевропейской мифологии, что фигура первого великана-жертвы восходит к общеиндоевропейскому пласту, где космогония неизменно связана с ритуальным жертвоприношением.
Кстати, в скандинавской традиции Имир известен и под другим именем — Аургельмир. «Речи Вафтруднира» прямо указывают, что среди йотунов великан зовётся именно так, тогда как имя «Имир» принадлежит асам. Два имени одного существа — уже намёк на его двойственную природу.
Мотив «вселенная из тела первосущества» — один из самых устойчивых в мировой мифологии. Имир вписывается в длинный ряд космогонических жертв, хотя детали каждый раз разительно отличаются.
Пуруша в древнеиндийской «Ригведе» (гимн X.90, около 1200 года до н.э.) — первочеловек, принесённый в жертву богами: из его уст возникли брахманы, из рук — кшатрии, из бёдер — вайшьи, из ног — шудры. Из глаз появилось солнце, из разума — луна. Структурное сходство с Имиром очевидно: тело распределяется по космическим и социальным уровням.
Паньгу в китайской мифологии — великан, державший на плечах небо и землю восемнадцать тысяч лет; когда он умер, его дыхание стало ветром, голос — громом, левый глаз — солнцем, правый — луной. Первые записи о Паньгу относятся к III веку н.э. (Сюй Чжэн, «Саньу лицзи»), то есть позднее скандинавских, но параллельная традиция независима.
Тиамат в вавилонской «Энума элиш» (около 1100 года до н.э.) убита Мардуком: из её тела он создаёт небо и землю, из глаз текут реки Тигр и Евфрат. Здесь, впрочем, разница принципиальна — Тиамат является воплощением хаоса и активно враждует с богами; Имир же не воюет с асами, он просто первичен и поэтому должен быть переработан.
Из более близких культур — иранский Гайомарт, первочеловек зороастрийской традиции: из его семени после смерти выросло первое человеческое поколение, а из костей — металлы. Авестийские тексты (VII–VI вв. до н.э.) фиксируют этот мотив раньше скандинавских источников на полтора тысячелетия.
Все эти существа объединяет одна логика: первозданное тело слишком велико, чтобы просто умереть. Оно должно стать чем-то.
Современная массовая культура обошлась с Имиром по-своему — и, честно говоря, весьма свободно.
Наиболее массовый пример — манга и аниме «Атака Титанов» (Shingeki no Kyojin) Хадзимэ Исаямы. Имир Фриц — персонаж, с которого начинается вся история титанов в этой вселенной; «Имир из Атаки Титанов» стал устойчивым поисковым запросом, а «какой титан Имир» — одним из самых частых вопросов фанатов. Исяма взял имя и концепцию первосущества, породившего целую расу, — и выстроил вокруг них собственную трагическую мифологию. Связь с оригинальным Имиром скандинавской мифологии здесь скорее архетипическая: праотец, чьё тело/сила становится основой для всего последующего мира. В аниме фигура Имира Фрица эксплуатирует именно эту идею — жертвенного первоначала, чья смерть или заточение удерживает реальность.
В видеоиграх «God of War» (2018) и «God of War Ragnarök» (2022) студии Santa Monica Имир упоминается как «первый великан», убитый Одином и братьями. Здесь акцент смещается в сторону трагедии: великаны — жертвы асов, а не просто строительный материал. Это переосмысление ближе к современному прочтению мифа через этику, нежели к исходным эддическим текстам.
В литературе Нил Гейман в «Скандинавских богах» (Norse Mythology, 2017) пересказывает убийство Имира с характерной для автора интонацией тихого ужаса: Один и братья стоят по колено в крови великана и строят из его тела мир — «потому что так делается мироздание».
В настольных ролевых играх, в частности в Dungeons & Dragons (издание 5e), имя «Имир» используется как нарицательное для первобытных великанов, хотя напрямую образ разработан слабее, чем в других медиа.
Есть одна деталь, которую легко пропустить. Мир, построенный из тела Имира, изначально несёт в себе семена разрушения — ведь Бергельмир и его жена выжили. Йотуны не уничтожены; они ждут. В «Прорицании вёльвы» именно они будут плыть на корабле Нагльфаре к финальной битве Рагнарёка.
Получается замкнутый круг: Имир порождает йотунов, йотуны убиты (почти все), но оставшиеся переживут мир — и этот мир будет разрушен. Тот же мир, что построен из Имира. Мифолог Элис Дэвидсон Эллис в «Боги и мифы Северной Европы» (1964) интерпретирует этот цикл как выражение скандинавского мироощущения: вселенная конечна по определению, потому что она сделана из мёртвого тела.
Это не пессимизм — это архитектура. Имир не просто первый великан скандинавской мифологии; он принцип, заложенный в фундамент. Пока стоит небесный свод из его черепа — мир существует. Когда небо рухнет в Рагнарёк — Имир, по существу, «умрёт» ещё раз.
